Свобода без корсета

Глава 1.

Глава 1

Чужое утро

Маргарита Лакруа всегда считала, что паника — это роскошь для людей с лишним временем.

У неё лишнего времени никогда не было.

Даже сейчас, сидя в чужой кровати, в чужой ночной сорочке, посреди чужой комнаты, в чужом веке, она сначала не закричала. Не упала в обморок. Не начала хвататься за сердце и звать маму, психиатра или службу поддержки реальности.

Она просто смотрела на молодую женщину с кувшином в руках и пыталась понять, какая именно часть происходящего первой заслуживает увольнения.

Женщина стояла у двери и бледнела с такой скоростью, будто это она только что узнала, что на дворе тысяча девятьсот восьмой год.

Кувшин в её руках чуть дрожал. Вода внутри тихо плескалась о фарфоровые стенки.

— Мадемуазель? — осторожно позвала она. — Вам дурно?

Маргарита медленно вдохнула.

Воздух был холоднее, чем в её квартире. Не неприятно холодный, а утренний, сыроватый, ещё не прогретый. В нём пахло воском, старым деревом, лавандой, крахмальным бельём, пылью в тяжёлых шторах и чем-то едва уловимо дымным, словно где-то внизу недавно растапливали печь или камин.

Не было запаха кофе-машины.

Не было кондиционера.

Не было электрического гула дома.

Не было города XXI века.

Только тиканье часов.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Маргарита повернула голову к окну. Кремовые занавески дрогнули от слабого сквозняка. За стеклом утро было жемчужно-серым. Где-то совсем близко скрипнуло колесо, потом раздался отчётливый цокот копыт по мостовой. Чужой мужской голос что-то крикнул на французском, не современном, быстром, уличном, но всё равно понятном. Следом звякнула упряжь.

Она зажмурилась.

Открыла глаза.

Комната никуда не исчезла.

— Прекрасно, — сказала она тихо. — Значит, галлюцинация настойчивая.

— Что, мадемуазель?

— Ничего.

Маргарита машинально хотела откинуть одеяло резким движением, но ткань оказалась тяжёлой, плотной, с запахом сухого солнца и шкафа. Одеяло упало на колени медленно, как театральный занавес. Под ним белела ночная сорочка — длинная, закрытая, с мелким кружевом у воротника и манжет. Она была мягкой, но совершенно чужой. Ткань касалась щиколоток, запястий, шеи, напоминая о себе каждым складчатым сантиметром.

Маргарита посмотрела на свои руки.

Тонкие.

Молодые.

Слишком гладкие.

Кожа почти прозрачная на запястьях. Ногти короткие, чистые, без покрытия. На среднем пальце правой руки — маленький твёрдый мозольный след, знакомый любой портнихе, которая часто держала иглу. Подушечки пальцев чувствительные, чуть исколотые.

Это не было её тело.

И в то же время оно слушалось.

Она сжала кулак. Разжала. Провела пальцами по простыне. Лен оказался плотным, немного шероховатым, выстиранным так старательно, что от него шёл сухой запах чистоты.

Сон?

Сон не давал такой фактуры.

Сон обычно не умел так оскорбительно пахнуть крахмалом.

— Как вас зовут? — спросила Маргарита.

Девушка с кувшином растерянно моргнула.

— Меня?

— Нет, бронзовую люстру. Конечно, вас.

Та окончательно побледнела.

— Луиза, мадемуазель. Вы… вы меня не узнаёте?

Маргарита чуть прищурилась.

Луиза.

В голове что-то болезненно дёрнулось.

Не воспоминание. Скорее вспышка ощущения: быстрые шаги по коридору, смех внизу на кухне, девичьи руки, ловко застёгивающие пуговицы, запах мыла, фраза «Луиза, не забудь про ленты», сказанная чужим, но почему-то знакомым голосом.

Маргарита осторожно коснулась виска.

Голова болела. Не сильно, но глубоко, будто внутри черепа кто-то переставлял мебель и не озаботился разрешением хозяйки.

— Узнаю, — сказала она после паузы.

Луиза выдохнула.

— Слава Богу. Я уж подумала…

— Лучше пока не думайте. Сегодня это явно вредно.

Девушка не поняла, но послушно кивнула.

Маргарита спустила ноги с кровати.

Пол оказался холодным.

Очень холодным.

Ступни коснулись гладких деревянных досок, и по телу пробежала дрожь. Никакого тёплого пола. Никаких мягких домашних тапочек рядом. У кровати стояли изящные туфельки с невысоким каблуком и пара белых чулок, аккуратно сложенных так, будто их готовили не надевать, а приносить в жертву.

Комната плыла перед глазами. Маргарита ухватилась за край матраса и застыла, пережидая слабость.

Тело было молодым, но истощённым. Не больным в обычном смысле — скорее переутомлённым, недокормленным, выжатым долгими часами работы, тревоги и плохого сна. Где-то в груди сидела остаточная теснота, словно это тело слишком часто проводило дни в корсете и уже привыкло дышать осторожно.

Маргарита медленно выпрямилась.

— Зеркало, — сказала она.

— Простите?

— Мне нужно зеркало.

Луиза поставила кувшин на умывальный столик так поспешно, что вода плеснула на край чаши.

— Конечно, мадемуазель.

Она подбежала к тяжёлым шторам и распахнула их.

Утро хлынуло в комнату серым, влажным светом.

Маргарита на секунду забыла о себе.

За окном был Париж.

Но не её Париж.

Не город стеклянных витрин, такси, мотоциклов, неоновых вывесок, людей с телефонами в руках и курьеров с квадратными сумками за спиной. Это был Париж, ещё не до конца проснувшийся, влажный после ночного дождя, с узкой улицей, мощёной камнем, с фасадами домов цвета сливок, старого мёда и пепла. На противоположном балконе висело бельё. Внизу проехала телега, нагруженная корзинами; лошадь мотнула головой, и бубенчик на сбруе тихо звякнул. У угла женщина в тёмной юбке открывала ставни лавки. Из булочной дальше по улице вырвался пар и тёплый запах хлеба.

Небо было низким, перламутровым. На мокрых камнях отражались колёса экипажа. Где-то кричал мальчишка-газетчик. Его голос был резкий, живой, почти дерзкий.

Маргарита подошла к окну на два шага и остановилась.

Стекло было чуть волнистым. Мир за ним казался не кадром из фильма, а живой, неровной, дышащей поверхностью.

Она приложила ладонь к груди.

Сердце билось быстро.

Наконец страх поднялся выше.

Холодный, липкий, очень реальный.

Она не просто проснулась не там.

Она проснулась не тогда.

Луиза осторожно отодвинула стул у туалетного столика.

— Мадемуазель?

Маргарита повернулась.

Зеркало ждало.