Страница 6 из 96
Но тело решило, что хозяйка слишком долго игнорировала его профсоюз.
Маргарита положила голову на согнутую руку, всё ещё глядя на старую фотографию трёх женщин на ипподроме. Ткани. Шляпы. Вызов. Чужой век, чужая смелость.
Последняя мысль была почти смешной:
«Я бы им нормальный крой сделала. И бельё. Господи, сначала бельё…»
Дождь стучал.
Лампа светила.
Париж за окном дышал своим старым, глубоким дыханием.
А потом всё исчезло.
Сначала пропал шум дождя.
Потом тяжесть стола под рукой.
Потом запах её квартиры — кофе, бумаги, лаванды, городской ночи.
На их месте появился другой запах.
Чужой.
Плотный.
Сладковато-пыльный.
Воск. Сухие травы. Старое дерево. Холодная зола. Чистое бельё, просушенное не машиной, а воздухом. И что-то ещё — слабый аромат розовой воды, словно кто-то пытался сделать утро красивым без согласия самого утра.
Маргарита открыла глаза.
Потолок был не её.
Она моргнула.
Потолок всё равно остался чужим.
Белый, высокий, с тонкой лепниной по краям. Не тот белый ровный потолок её спальни, а старый, чуть неровный, с микротрещинками, в которых залегали тени. Над ней висел не современный светильник, а бронзовая люстра с матовыми стеклянными плафонами, похожими на перевёрнутые цветы.
Маргарита лежала на спине под тяжёлым одеялом.
Слишком тяжёлым.
Не её одеялом.
Под головой — высокая подушка в хрустящей наволочке. Ткань пахла крахмалом и лавандой. Простыня была прохладной, плотной, немного шершавой. Где-то рядом тихо тикали часы. Не электронно, не незаметно, а отчётливо, механически: тик-так, тик-так, тик-так.
Она медленно повернула голову.
Комната была залита сероватым утренним светом.
У окна висели длинные кремовые занавески, тяжёлые, с вышитым узором по краю. Сквозь щель между ними просачивался бледный рассвет. У стены стоял туалетный столик с овальным зеркалом, серебряной щёткой, флаконами, фарфоровой чашей. Рядом — ширма с расписными птицами. Дальше — тёмный шкаф, резной, массивный, такой, каким можно было не только хранить платья, но и придавить семейную тайну.
На кресле лежало платье.
Не платье.
Сооружение.
Бледно-голубая ткань, кружево, ленты, какие-то складки, рукава, корсаж, нижние слои. Рядом на маленьком стуле белела гора белья, от вида которой у Маргариты пересохло во рту.
Она медленно села.
Голова тут же закружилась.
— Так, — сказала она хрипло.
Голос был её.
Почти.
Моложе. Выше. Мягче. Но интонация, к счастью, осталась достаточно раздражённой, чтобы не потерять связь с личностью.
Маргарита подняла руки.
Руки были не совсем её.
Тоньше. Кожа светлее. Пальцы длинные, но без привычного маникюра цвета тёмной вишни. На запястье — тонкая синяя жилка. На ладони — крошечный след от укола иглой.
Она замерла.
Потом очень медленно откинула одеяло.
На ней была длинная белая ночная сорочка с кружевом у ворота.
Маргарита смотрела на неё несколько секунд.
Потом сказала:
— Нет.
Комната промолчала.
— Нет, — повторила она уже строже. — Вот этого мы делать не будем.
За дверью послышались шаги.
Лёгкие. Быстрые. Потом стук.
— Мадемуазель Маргарита? Вы проснулись?
Маргарита застыла.
Мадемуазель?
Дверь открылась, не дожидаясь ответа.
В комнату вошла молодая женщина в тёмном простом платье и белом переднике. Волосы убраны, лицо свежее, круглое, глаза карие и живые. В руках она несла кувшин с водой.
Увидев Маргариту сидящей на кровати, женщина облегчённо улыбнулась.
— Слава Богу. Камилла всю ночь переживала, что вы опять упали в обморок от усталости. Я говорила: нельзя столько работать, нельзя! А она говорит: «Ты нашу Маргариту знаешь? Ей скажи нельзя — она ещё и назло сделает».
Маргарита смотрела на неё.
Очень внимательно.
Так смотрят на человека, который либо объяснит происходящее, либо станет первой жертвой утра.
— Где я? — спросила она.
Женщина моргнула.
— Как где? У себя дома, мадемуазель.
Маргарита медленно вдохнула.
Воздух вошёл в грудь, но почему-то не до конца. Тело было слабым, непривычным, чужим. Где-то в животе шевельнулся холодный страх.
Она повернулась к окну.
За занавесками слышался не шум современного Парижа.
Не гул машин. Не далёкая сирена. Не лифт. Не соседский душ.
А цокот копыт.
Колёса по мостовой.
Чей-то голос снизу.
Птицы.
И далёкий, тонкий звон колокола.
Маргарита сжала пальцами край простыни.
— Который час? — спросила она.
— Почти семь, мадемуазель.
— Год.
Женщина замерла с кувшином в руках.
— Что?
Маргарита повернулась к ней.
— Какой сейчас год?
Молодая женщина побледнела.
— Мадемуазель… может, мне позвать Камиллу?
— Год.
В голосе прозвучало то самое, от чего в XXI веке ассистенты начинали искать документы быстрее эволюции.
Женщина сглотнула.
— Тысяча девятьсот восьмой, мадемуазель.
Маргарита закрыла глаза.
В комнате тикали часы.
Тик-так.
Тик-так.
Тик-так.
Она открыла глаза снова.
На стуле лежали панталоны с кружевами.
У окна белело утро чужого века.
А где-то внутри, под первым настоящим ужасом, уже поднималась злая, совершенно неуместная мысль:
«Я же говорила, сначала бельё».