Свобода без корсета

Пролог.

Пролог

Париж умел притворяться невинным.

Особенно по утрам.

Он распахивал над Сеной бледно-голубое небо, подкрашивал облака розовым, выпускал из булочных такой аромат сливочного масла, что даже самые принципиальные женщины забывали о диетах, и делал вид, будто не он вчера до полуночи гудел моторами, каблуками, смехом, вином, вспышками камер и чужими амбициями.

Маргарита Лакруа этому театру не верила.

Она стояла у окна своего кабинета на последнем этаже старого османовского здания на авеню Монтень, держала в руке бумажный стакан с кофе и смотрела вниз так, будто Париж был не городом, а подчинённым, который опять опоздал с отчётом.

Внизу блестела после ночного дождя мостовая. По ней скользили такси, мотоциклы, чёрные автомобили с затемнёнными стёклами, велосипедисты в плащах и женщины в светлых тренчах, которые умели выглядеть так, будто дождь был не погодным явлением, а частью тщательно продуманного образа. На углу уже открылась кофейня: бариста выставил на маленький круглый столик вазочку с белыми тюльпанами, хотя ветер тут же попытался доказать, что эстетика — вещь слабая перед физикой.

Маргарита сделала глоток кофе и поморщилась.

— Холодный, — сказала она.

Позади неё кто-то вздрогнул.

— Простите, мадам Лакруа, я принесу новый.

— Не надо, Поль. Если за кофе нужно бегать дважды, значит, где-то в мире уже умерла производительность.

Молодой ассистент у двери застыл с планшетом в руках, как школьник перед директрисой. На нём был идеально выглаженный серый костюм, новые белые кеды и выражение лица человека, который второй месяц работал в модном доме и всё ещё надеялся выжить.

Маргарита повернулась.

Ей было сорок два. По паспорту. По взгляду — где-то между «я уже видела этот цирк» и «давайте быстрее, у меня нет вечности». Высокая, тонкая, с прямой осанкой, которую не испортил ни ноутбук, ни хронический недосып, она носила простое чёрное платье-футляр, светлый жакет без единой лишней складки и туфли на каблуках такой высоты, что на них можно было либо руководить империей, либо объявлять войну.

Тёмно-каштановые волосы были собраны в низкий узел. Несколько прядей у виска выбились, но не смягчали лицо, а будто подчёркивали его живость. Серые глаза с зелёным отливом смотрели внимательно и опасно. Маргарита не повышала голос почти никогда. В этом не было нужды. Люди почему-то начинали потеть уже от её вежливого:

— Объясните.

Поль сглотнул.

— Через двадцать минут встреча с отделом аксессуаров. Через сорок — финальная примерка белой капсулы. В одиннадцать господин Ренье хочет обсудить бюджет показа. В двенадцать — журналисты. В три — инвесторы. В пять — репетиция. В семь — закрытый предпросмотр для клиентов.

— А в восемь я умру?

— В восемь… — Поль быстро посмотрел в планшет. — У вас ужин с госпожой Бержер.

Маргарита подняла бровь.

— То есть смерть перенесли на девять.

Поль не понял, можно ли смеяться. На всякий случай не стал.

Маргарита поставила кофе на подоконник, взяла со стола тонкий кожаный блокнот и пошла к двери. Кабинет у неё был красивый, но без мягкой роскоши, которую так любили показывать в журналах. Стекло, дерево, металл, длинный стол, образцы тканей в подписанных папках, фотографии прошлых коллекций на стене, белая доска с графиком подготовки, на котором красных отметок было больше, чем у больного в плохой клинике.

На отдельной стойке висело платье.

Единственное.

Нежно-молочного цвета, почти без декора, с точной линией плеча и мягким течением ткани от талии вниз. Оно выглядело простым только для тех, кто ничего не понимал. Маргарита знала, сколько бессонных ночей, истерик дизайнеров, ссор с технологами и переговоров с поставщиками спрятано в этой кажущейся лёгкости.

Она задержала на нём взгляд.

— Вот оно умеет молчать, — пробормотала она. — Учитесь, люди.

Поль благоразумно сделал вид, что записывает.

Коридор модного дома уже гудел. Из открытых дверей переговорных доносились голоса, щёлкали каблуки, кто-то ругался по-итальянски, кто-то смеялся слишком громко, кто-то тащил рейл с платьями, похожими на стаю испуганных птиц из шёлка, органзы и тюля. В воздухе смешивались запахи кофе, дорогого парфюма, свежего картона, отпаривателей, лака для волос и нервов. Нервы, по мнению Маргариты, всегда пахли одинаково — металлически, чуть кисло и очень узнаваемо.

У двери в зал примерок её уже поджидала катастрофа.

Катастрофа носила имя Николя, была креативным директором, имела серебристые волосы, тонкий шарф цвета мокрой фиалки и лицо человека, которого смертельно оскорбила реальность.

— Маргарита, это невозможно, — объявил он, едва увидев её.

— Как приятно. День ещё не начался, а невозможное уже пришло само.

— Ткань не держит форму.

— Какая именно?

— Та, что для выхода номер семнадцать.

— Вчера держала.

— Вчера она была в настроении.

Маргарита остановилась и посмотрела на него.

— Николя, ткань не женщина после третьего развода. У неё нет настроения. У неё есть состав, плотность, переплетение, влажность и технолог, который либо умеет читать спецификацию, либо красиво пьёт кофе в рабочее время.

Из-за рейла осторожно выглянула технолог Аделин. Маленькая, круглолицая, в очках, с сантиметровой лентой на шее и булавками на манжете. При виде Маргариты она тут же выпрямилась.

— Мы отпаривали при той же температуре, — быстро сказала она. — Но партия другая. Поставщик заменил рулон.

Маргарита медленно повернула голову к Полю.

Поль побледнел.

— Я… сейчас проверю документы.

— Нет, Поль. Сейчас ты узнаешь, кто подписал приёмку без сверки номера партии. Потом принесёшь мне его имя, должность и объяснение, почему он до сих пор получает зарплату, а не медитирует в монастыре над смыслом внимательности.

— Да, мадам.

Он исчез так быстро, будто его вытолкнул сквозняк.

Николя картинно приложил руку ко лбу.

— Ты пугаешь детей.

— Это не дети. Это сотрудники. Разница в том, что дети иногда учатся с первого раза.

Она прошла в зал примерок.