Свобода без корсета

— Вот поэтому я и люблю историю моды. Она не про тряпки. Она про то, как общество видит человека.

Маргарита молчала.

Внизу плеснула вода. Мимо прошла пара: мужчина что-то говорил женщине, та смеялась, кутаясь в пальто. Они были молоды, красивы, легки. Женщина свободно шагала по мостовой в мягких ботинках и широких брюках, не думая о том, как много женщин до неё когда-то не могли позволить себе даже такой простой жест без осуждения.

— Свобода начинается с мелочей, — сказала Маргарита. — С кармана. С мягкой ткани. С возможности сесть, не планируя манёвр как военную операцию.

— С отсутствия человека, который говорит: «Потерпи, зато красиво».

— Вот этого человека я бы била сантиметровой лентой.

Клэр засмеялась.

— Историки плачут от счастья. Наконец-то практический подход к реконструкции.

Они дошли до маленького бистро на углу. Хозяин уже собирался закрываться, но узнал Клэр, впустил их и поставил на стол две чашки горячего шоколада, густого, тёмного, пахнущего ванилью и корицей. Маргарита сначала сказала, что не хочет, потом выпила половину.

В бистро было тепло. На стенах висели старые фотографии квартала. За стойкой блестели бутылки. Пол был деревянный, потемневший от времени, столики маленькие, круглые, с мраморными столешницами. За окном редкие прохожие проходили под зонтами, и дождь снова начинал мелко царапать стекло.

Клэр листала книгу, показывая ей фотографии.

— Смотри. Вот типичное бельё. Вот корсет. Вот реформаторские платья. Вот первые попытки освободить силуэт.

Маргарита морщилась.

— Это панталоны?

— Да.

— Они выглядят как занавески, пережившие моральную травму.

— Зато прилично.

— Если бы мне пришлось надеть это утром, я бы к обеду свергла правительство.

Клэр ткнула пальцем в старую фотографию трёх платьев.

— А вот ради этого был скандал.

Маргарита наклонилась.

Фотография была зернистой, не слишком чёткой, но в ней чувствовалось напряжение момента. Три женские фигуры. Линии мягче, чем требовала прежняя мода. Ткани ближе к телу. Меньше громоздкости. Больше движения. Больше намёка на живую женщину под одеждой.

— Ничего неприличного, — сказала Маргарита. — Просто они похожи на людей, а не на мебель в чехле.

— Газеты были другого мнения.

— Газеты часто другого мнения. Им за это платят.

Она провела пальцем по снимку, не касаясь бумаги, словно боялась смазать чужую смелость.

— Интересно, они понимали, что делают?

— Кто?

— Эти женщины. Портниха. Те, кто решился выйти.

Клэр пожала плечами.

— Может, да. Может, нет. История часто начинается с того, что кто-то просто устал терпеть.

Маргарита усмехнулась.

— Прекрасная эпитафия моей карьере.

— «Она просто устала терпеть»?

— Именно.

Домой она вернулась далеко за полночь.

Квартира Маргариты находилась в старом доме недалеко от Люксембургского сада. Высокие окна, лепнина, паркет ёлочкой, узкий балкон с коваными перилами, на котором в горшках росли розмарин, лаванда и упрямый базилик, отказывавшийся умирать из чистого уважения к её характеру.

Квартира была красивая, дорогая и слишком тихая.

В прихожей пахло её духами, сухими травами и бумагой. На консоли лежали ключи, несколько приглашений, перчатки, забытые ещё зимой, и открытка от матери из Ниццы: «Ты опять работаешь слишком много. Позвони». Маргарита посмотрела на неё, вздохнула и перевернула открытку лицом вниз.

Не сегодня.

Семья у неё была, но как будто пунктиром. Мать жила у моря, лечила нервы, выращивала лимоны и каждые две недели пыталась познакомить дочь с «очень приличным мужчиной». Отец умер давно, оставив Маргарите наследственную привычку не ныть и подбородок, который упрямо поднимался при любой опасности. Мужчины в её жизни появлялись, восхищались, пытались сначала приручить, потом выдержать, потом объяснить ей, что «женщина должна быть мягче», и исчезали.

Маргарита не держала.

Она вообще плохо держала людей, которым нужна была версия её попроще.

В спальне она сняла жакет, украшения, туфли. Ступни заныли так, будто каждый каблук писал отдельную жалобу. Она прошла в ванную, умылась, посмотрела на себя в зеркало.

Косметика немного стёрлась. Под глазами легла тень. Волосы выбились из узла. Лицо усталое, но глаза всё ещё живые, колкие.

— Ну что, Лакруа, — сказала она своему отражению. — Сегодня ты опять доказала, что ад можно организовать красиво.

Отражение не возразило.

Она могла бы лечь спать. Должна была. Завтра с утра снова встречи, отчёты, звонки, правки, люди.

Вместо этого Маргарита взяла книгу Клэр, бокал воды и пошла в кабинет.

Домашний кабинет был её настоящей берлогой. Не той стерильной, что на работе, а живой. Книжные полки до потолка. Стол у окна. Настольная лампа с зелёным абажуром. На стене — старые модные гравюры рядом с современными фотографиями показов. На кресле — брошенный кашемировый плед. На подоконнике — чашка с засохшей мятой, которую она забыла выбросить три дня назад.

За окном дождь тихо стучал по стеклу. Париж постепенно затихал. Где-то внизу проехала машина, шины прошуршали по мокрой улице. Потом снова стало тихо.

Маргарита села за стол, открыла книгу на главе о Лоншане.

Она читала медленно, хотя глаза слипались.

Газетные вырезки. Возмущённые комментарии. Оскорбления. Рисунки. Рассуждения о морали, приличии, женской скромности, падении вкуса. Всё это из-за платьев, которые по нынешним меркам выглядели почти целомудренно.

Она опёрлась подбородком на ладонь.

— Бедные мои, — пробормотала она. — Вас даже раздеть толком не успели, а уже осудили.

На соседней странице была фотография корсета.

Маргарита поморщилась.

— Орудие пытки с кружевом. Как по-французски.

Она перевернула страницу. Потом ещё одну.

Там говорилось о портнихах, которые пытались изменить силуэт. О клиентках, которые боялись, но всё равно примеряли. О мужчинах, считавших, что знают, как должна выглядеть приличная женщина. О женщинах, которые сами охраняли свои клетки, потому что привыкли считать прутья украшением.

Маргарита читала и чувствовала, как мысли начинают путаться.

Усталость накатывала тяжёлой волной. Лампа расплывалась мягким зелёным пятном. Буквы на странице становились то чёткими, то мутными. Дождь за окном шуршал ровно, убаюкивающе. Где-то в квартире тихо щёлкнула батарея.

Она хотела встать.

Правда хотела.