Страница 4 из 96
Не громкая, не с фанфарами, но настоящая. Та самая, которую Маргарита любила больше всего: когда идея переставала быть идеей и становилась желанием клиента.
После показа особняк ещё долго гудел голосами. Шампанское, вспышки, поцелуи в воздух возле щёк, комплименты, осторожная зависть, фразы вроде «очень смело» и «совершенно новое прочтение женственности», которые в переводе означали: «Я пока не поняла, но все смотрят, значит, надо хвалить».
Маргарита отвечала, улыбалась, направляла, подталкивала, договаривалась. Её усталость сидела где-то под рёбрами тяжёлым холодным камнем, но лицо оставалось спокойным. Она могла работать на чистой воле дольше, чем большинство людей на отпуске.
Только ближе к десяти, когда последний важный гость наконец уехал, она позволила себе выдохнуть.
Клэр нашла её у служебного выхода. Маргарита стояла на маленьком каменном крыльце, вдыхала ночной воздух и смотрела на переулок, где фонари отражались в лужах.
— Ты выглядишь как женщина, которая победила, но забыла, где оставила тело, — сказала Клэр.
— Где-то между бюджетом и выходом семнадцать.
— Пойдём прогуляемся.
— Я на каблуках.
— Ты на каблуках родилась.
— Неправда. Я родилась с недовольным лицом и списком претензий.
Клэр взяла её под руку.
— Тем более. Париж ждёт.
Ночной город принял их мягким шумом. Они шли по влажным улицам, мимо закрывающихся бутиков, мимо ресторанов, откуда тянуло вином, чесноком, сливочным соусом и жареной рыбой, мимо витрин, где манекены стояли в идеальных позах, как люди, никогда не знавшие боли в ногах.
Париж ночью был другим. Не утренне-деловым, не дневным, переполненным туристами и курьерами, а почти интимным. Свет фонарей ложился на каменные фасады золотыми пятнами. На балконах чернели кованые решётки. Где-то за открытым окном играло пианино. У небольшого бара смеялась компания молодых людей, и их смех поднимался вверх, к мокрым крышам.
Маргарита постепенно расслаблялась.
— Сегодня было хорошо, — сказала Клэр.
— Это ты как подруга или как историк моды?
— Как человек, который видел, как одна женщина за день унизила бюджет, ткань, журналиста и плохую застёжку.
— Застёжка заслужила.
— Особенно понравилось про одежду, которая ненавидит женщину.
Маргарита хмыкнула.
— Это не метафора. Ты представляешь, сколько вещей шьётся так, будто тело — неприятное приложение к картинке?
Клэр оживилась.
— О, если мы заговорили о телах и мучениях, я тебе сегодня принесла подарок.
— Если это очередной каталог корсетов, я вызову полицию.
— Почти.
Она вытащила из сумки тонкую книгу с кремовой обложкой. На ней была старая фотография: женщины в длинных платьях на фоне ипподрома, шляпы, зонтики, силуэты, застывшие в странной смеси элегантности и вызова.
Маргарита прочитала название:
— «Скандалы моды: Париж, 1900–1914». Клэр, ты умеешь ухаживать за человеком. Ничто так не расслабляет после показа, как исторические страдания женщин.
— Там есть глава про Лоншан. 1908 год. Три дамы пришли на скачки в платьях, которые сочли практически неприличными.
— Они были голые?
— По меркам того времени почти.
— То есть видна была щиколотка?
— Хуже. Платья облегали фигуру, и под ними не было привычного количества белья.
Маргарита остановилась у витрины закрытого антикварного магазина. За стеклом стояли фарфоровые куклы, серебряные щётки для волос, веера, старые шляпные булавки и манекен в платье с такой талией, что внутренние органы, вероятно, подавали прошение об освобождении.
— Подожди, — сказала она. — Привычного количества — это сколько?
Клэр просияла. Она всегда сияла, когда кто-то по неосторожности задавал ей исторический вопрос.
— Сорочка. Панталоны. Чулки. Подвязки. Корсет. Корсетная прокладка. Нижняя юбка. Иногда несколько. Верхнее платье. Лиф. Шляпа. Перчатки. И всё это с крючками, пуговицами, завязками, лентами.
Маргарита молча посмотрела на манекен.
— У меня вопрос.
— Да?
— А когда они жили?
Клэр расхохоталась.
— Вот! Именно. Ты понимаешь, почему мне это интересно? Женская одежда была не просто одеждой. Это была система контроля времени, тела, движения, дыхания.
— И мочевого пузыря, подозреваю.
— Безусловно.
Маргарита взяла книгу, открыла на закладке. На развороте была старая газетная карикатура: дамы в более узких, чем было принято, платьях; вокруг — возмущённые лица, мужчины с моноклями, женщины, оттаскивающие мужей.
Она фыркнула.
— Господи. Мужик видит намёк на бедро и теряет связь с цивилизацией.
— Некоторые вещи не меняются.
— Меняются. Теперь он видит бедро в интернете и пишет глупость в комментариях.
Они пошли дальше, к набережной. Сена текла тяжёлой тёмной лентой, отражая огни мостов. Воздух пах водой, камнем, мокрыми листьями и далёким дымом. Где-то проплывал прогулочный кораблик, и его свет скользил по воде, будто кто-то провёл по реке золотой кистью.
Клэр рассказывала.
О начале века. О модных домах. О том, как менялся силуэт. Как женщины постепенно выходили из жестких каркасов. Как каждая линия платья могла стать вызовом. Как один фасон вызывал газетную травлю, а через несколько лет становился нормой.
Маргарита слушала сначала с насмешкой, потом всё внимательнее.
— Знаешь, что меня бесит? — сказала она наконец.
— Список длинный. Конкретизируй.
— Что каждый раз, когда женщинам становится хоть немного удобнее, кто-то обязательно орёт о падении нравов.
— Потому что нравы почему-то всегда держатся на женском белье.
Маргарита остановилась у парапета, положила ладони на холодный камень.
Ветер тронул волосы у висков. На другом берегу светились окна. Париж лежал перед ней огромный, прекрасный, старый и немного самодовольный.
— Я бы там не выжила, — сказала она.
Клэр усмехнулась.
— Ты? Ты бы через неделю захватила ателье, через месяц поссорилась с половиной Парижа, через год изменила бы рынок.
— Сначала я бы сняла корсет.
— Это и было бы началом революции.
Маргарита посмотрела на неё.
— Ты шутишь, а я серьёзно. Представь: ты просыпаешься, и тебя заворачивают в несколько слоёв ткани, затягивают, завязывают, застёгивают. Ты не можешь сама одеться. Не можешь нормально наклониться. Не можешь быстро идти. Не можешь работать руками. Не можешь просто быть телом, которое принадлежит тебе.
Клэр мягче улыбнулась.