Страница 8 из 96
Овальное, в потемневшей серебристой раме, оно стояло между двумя фарфоровыми флаконами, щёткой с перламутровой ручкой и небольшой коробочкой, где лежали шпильки, ленты и гребни. От зеркала пахло пудрой, розовой водой и старым металлом.
Маргарита медленно подошла.
Села.
И увидела чужую женщину.
Нет.
Девушку.
Лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Лицо овальное, бледное после сна, с тонкой кожей и чуть тёмными тенями под глазами. Глаза — серо-зелёные. Почти её. Вот это было самым неприятным. Если бы глаза были совсем чужими, можно было бы легче отстраниться. Но взгляд из зеркала смотрел на неё слишком знакомо: напряжённо, оценивающе, с тем самым внутренним недовольством мироустройством, которое не подделаешь.
Волосы — тёмно-каштановые, длинные, густые, распущенные по плечам тяжёлой волной. Не её привычный короткий рабочий узел, не окрашенные в салоне пряди, не укладка, рассчитанная на переговоры. Живые, мягкие, немного спутанные после сна. На виске тонкая жилка. Губы полные, но сейчас почти бесцветные. Подбородок — упрямый.
Хорошее лицо.
Очень хорошее.
И совершенно не её.
Маргарита подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку. Она коснулась щеки. Зеркальная коснулась щеки.
— Вот же… — прошептала Маргарита.
— Мадемуазель? — Луиза тревожно шагнула ближе. — Вам снова плохо?
Маргарита смотрела на отражение.
В голове медленно, болезненно, с сопротивлением складывались факты.
Париж.
1908 год.
Молодая портниха.
Имя то же.
Тело чужое.
Комната настоящая.
Запахи настоящие.
Холодный пол настоящий.
Луиза настоящая.
А значит…
Она закрыла глаза.
«Не истерить. Истерика — это потеря контроля. Сначала информация. Потом выводы. Потом действия».
Она открыла глаза.
Отражение смотрело уже менее испуганно.
— Луиза, — сказала Маргарита ровно. — Что вчера произошло?
— Вчера?
— Да. До того, как я… уснула.
Девушка замялась.
— Вы работали до поздней ночи. Камилла ругалась, что вы опять не ужинали. Потом пришёл месье Жюль, вы с ним поссорились. После этого вам стало дурно. Камилла проводила вас наверх. Вы сказали, что утром всё будет в порядке.
Жюль.
Имя ударило неприятно.
И снова — вспышка. Мужской смех. Запах табака и дорогого одеколона. Слишком белые манжеты. Голос: «Дорогая кузина, ты же не оставишь меня в затруднительном положении». Сжатая ладонь. Раздражение. Страх, замешанный на бессилии.
Маргарита чуть скривилась.
— Конечно, не оставлю, — пробормотала она. — Закопаю в красивом месте.
— Что?
— Говорю, утро обещает быть содержательным.
Луиза снова не поняла, но явно решила, что больная хозяйка имеет право на странности.
— Камилла уже внизу. Она велела не тревожить вас, пока вы сами не проснётесь. Но у нас сегодня две примерки утром, потом мадам Бертран пришлёт горничную за платьем, а ещё надо закончить голубой лиф к вечеру…
Маргарита подняла руку.
Луиза замолчала.
— Медленно, — сказала Маргарита. — С самого начала. Где я живу?
Девушка уставилась на неё.
— Мадемуазель…
— Луиза.
В голосе Маргариты не было угрозы. Только сталь, завернутая в бархат.
— Я плохо себя чувствую. Голова болит. Вчера был тяжёлый день. Если я задаю вопрос, вы отвечаете. Без обмороков, молитв и выражения лица, будто я уже умерла, но продолжаю портить утро. Договорились?
Луиза сглотнула.
— Да, мадемуазель.
— Где я живу?
— В вашем доме. На улице Сен-Шарль, недалеко от Булонского леса. Дом небольшой, но хороший. Внизу мастерская, салон для клиенток, кухня и кабинет. Здесь, наверху, ваши комнаты и комнаты Камиллы с сёстрами.
Маргарита медленно кивнула.
Дом с мастерской.
Не совсем плохо.
— Ателье моё?
— Конечно, мадемуазель. После смерти мадам Лакруа вы его держите сами.
Мадам Лакруа.
Мать? Тётка?
В голове опять шевельнулось чужое: мягкие руки с запахом ирисовой пудры, голос, усталый, но ласковый: «Маргарита, стежок должен быть честным, даже если клиентка лжёт о своей талии». Боль утраты — не её, но оставшаяся где-то глубоко, как след от старого ожога.
Маргарита моргнула.
— Родители?
Луиза опустила глаза.
— Ваши родители умерли давно, мадемуазель. Вас растила тётя Элиза. Она оставила вам дом и дело.
Значит, тётя.
Хорошо.
Не хорошо, конечно, но с точки зрения сюжета катастрофы — лучше, чем живая семья, которая сразу заметит подмену.
Маргарита поймала себя на этом слове и чуть не рассмеялась.
С точки зрения сюжета.
Отлично.
Она окончательно сходит с ума профессионально.
— Камилла кто?
— Мадемуазель Камилла Ренар. Ваша подруга. Она ведёт книги, принимает клиенток, помогает с заказами. Её сёстры тоже здесь: Софи шьёт, Элоиза вышивает, Жанна помогает на примерках и бегает с поручениями.
Женское ядро.
Команда.
Маргарита почувствовала, как внутри, сквозь страх, начинает просыпаться привычная рабочая часть сознания.
Команда — это ресурс.
Дом — ресурс.
Ателье — ресурс.
Информация — недостаточная.
Век — катастрофа.
Бельё на стуле — преступление против человечности.
Она посмотрела туда снова.
На стуле аккуратно лежали белые панталоны. Длинные, пышные, с кружевом по краям. Сорочка. Корсет цвета слоновой кости. Нижняя юбка. Ещё одна нижняя юбка. Чулки. Ленты. Какие-то завязки, смысл которых пока оставался загадкой, но уже раздражал.
Маргарита медленно подняла палец и указала на это сооружение.
— Это что?
Луиза посмотрела туда с недоумением.
— Ваше бельё, мадемуазель.
— Всё?
— Ну… да. Потом платье.
Маргарита повернулась к зеркалу и несколько секунд молча смотрела на своё новое лицо.
— Я задала неправильный вопрос, — сказала она наконец. — Надо было спросить: за что?
Луиза растерялась.
— Мадемуазель?
— Неважно.
Маргарита встала.
Ноги чуть дрожали, но держали. Она подошла к умывальному столику. В кувшине была вода — прохладная, почти ледяная. Она налила её в фарфоровую чашу и погрузила ладони.
Холод обжёг кожу.
Настоящий.
Она плеснула водой в лицо. Капли побежали по щекам, за ворот ночной сорочки. Тело вздрогнуло. В голове немного прояснилось.