Страница 63 из 96
Это «хорошо» прозвучало странно.
Не как поражение.
Не как обида.
Как отметка.
Ушла она без хлопанья дверью, без угроз, без ледяного монолога.
И именно это заставило Маргариту выдохнуть только после того, как занавеска между салоном и примерочной закрылась.
Адель смотрела на неё огромными глазами.
— Она рассердилась?
— Конечно.
— Очень?
— Безусловно.
— Тогда почему вы спокойны?
Маргарита взяла черновую основу платья.
— Потому что рассерженная мадам де Бомон гораздо полезнее испуганной Адель.
Девушка вдруг тихо рассмеялась.
Не громко.
Но уже без прежнего ужаса.
— Вы правда её не боитесь.
— Боюсь. Просто у меня очень занятой день.
---
За ширмой пахло шёлком, крахмалом, мелом и лёгкими духами Адель — чем-то почти детским, ландышевым, слишком нежным для этого дома с его волевыми женщинами и внимательными мужчинами.
Луиза помогала расстёгивать дорожное платье. Жанна подавала булавки, стараясь быть торжественно-молчаливой и оттого производила впечатление человека, которому запретили чихать в церкви.
Маргарита надела на Адель черновую основу.
Грубая ткань без красоты сразу показала правду. Левое плечо ниже. Спина слишком напряжена. Талия хороша, но Адель инстинктивно втягивала живот, даже когда её никто не просил. Подол мешал шагу, потому что девушка шла слишком мелко.
— Дышите, — сказала Маргарита.
Адель вдохнула.
Мелко.
— Нет. Не так, будто просите разрешения у воздуха.
Жанна пискнула, но тут же зажала рот.
Адель попробовала снова.
— Лучше. Теперь плечи.
— Я стараюсь.
— Не старайтесь. Старание видно. Нам нужно, чтобы вы держались так, будто это естественно.
— Но это не естественно.
— Пока.
Маргарита встала за её спиной, но уже не касалась сразу.
— Помните, я говорила про привычку стоять прямо?
— Да.
— Сегодня первый урок.
Адель смотрела на себя в зеркало.
В черновой основе она не была красивой.
И это было полезно.
Красота иногда мешала видеть конструкцию. А сейчас перед ними стояла не девушка на приёме, а задача: тело, страх, привычка исчезать, ткань, которая должна стать союзницей.
Маргарита провела мелом новую линию плеча.
— Здесь мягче.
Софи из-за занавески подала голос:
— Уберём полпальца?
— Да. И здесь дадим свободу.
— Если дать больше, линия поплывёт.
— Тогда спрячем поддержку в шве.
Адель слушала их разговор так, будто впервые понимала: платье не появляется из воздуха. Его строят. Думают. Исправляют. Спорят с ним.
— Почему вы так стараетесь? — спросила она вдруг.
Маргарита подняла взгляд.
— Потому что мне заплатили.
Адель моргнула.
Жанна тихо ойкнула.
Маргарита улыбнулась.
— И потому что вы мне нравитесь. Но первое тоже важно. Женский труд не становится менее честным от того, что за него платят.
— Тётя говорит, что зависеть от денег опасно.
— Ваша тётя права. Но ещё опаснее делать вид, что деньги не имеют значения. Обычно это говорят те, у кого они уже есть.
Адель задумалась.
— Я никогда не думала о платьях так.
— Как?
— Как о работе. Все говорят только о красоте.
— Красота без работы — это миф, придуманный теми, кто не хочет платить швеям.
Жанна выглянула из-за плеча Луизы:
— Можно я запишу?
— Нет. Ты потеряешь запись.
— Я исправляюсь!
— Вот когда найдёшь вторую серую ленту, поговорим.
Адель рассмеялась уже почти свободно.
И это услышали в салоне.
---
Александр стоял у окна и слушал.
Не слова — их было почти не разобрать.
Интонации.
За ширмой время от времени звучал голос Маргариты: спокойный, уверенный, иногда смешливый, иногда такой точный, что даже закрытая ткань не смягчала удара. Потом — смех Адель.
Маленький.
Сначала неуверенный.
Потом живее.
Изабель сидела в кресле напротив, держа чашку кофе так, будто это был не напиток, а элемент дипломатической позиции.
— Она выгнала меня, — сказала мать.
— Да.
— Из примерочной моей племянницы.
— Да.
— И ты молчишь.
— Да.
Изабель посмотрела на него поверх чашки.
— Ты становишься невыносимым.
— Вероятно, дурное влияние.
— Не прикрывайся мадемуазель Лакруа. Ты был таким задолго до неё.
Он улыбнулся.
— Значит, она не виновата.
— Виновата в другом.
Александр повернулся к матери.
— В чём?
Изабель поставила чашку.
— Ты смотришь на неё так, будто снова хочешь верить людям.
Он не ответил сразу.
За окном ателье улица жила своей шумной дневной жизнью. По мостовой прошёл продавец цветов с корзиной фиалок. Девочка в переднике бежала с хлебом под мышкой. У булочной спорили две женщины, и одна так выразительно размахивала зонтиком, что прохожие обходили её по широкой дуге.
Александр смотрел на всё это и думал, что мать, как всегда, ударила точно.
— Это плохо?
— Нет.
Изабель сказала это неожиданно тихо.
— Но опасно.
— Всё живое опасно.
— Не цитируй отца. Он делает это лучше.
— Я не цитировал.
— Тем хуже. Значит, ты сам до этого дошёл.
Он посмотрел на неё.
В утреннем свете Изабель выглядела старше, чем вечером. Не слабее. Просто реальнее. У глаз тонкие морщины. У губ усталость, которую не скрывала даже идеальная помада. На пальцах — перчатки, всегда перчатки, словно между ней и миром должен был оставаться слой ткани.
— Она защищала вас вчера, — сказал Александр.
Изабель отвела взгляд к столу с образцами.
— Она защищала красивую фразу.
— Нет. Вас.
— Не будь сентиментальным.
— Я и не думал.
— Именно поэтому у тебя это получается особенно неуклюже.
Он тихо рассмеялся.
Мать посмотрела на него.
И снова в её лице на секунду промелькнуло то странное выражение — будто смех сына был для неё редкой тканью, которую хочется сохранить, но нельзя показать, насколько она ценна.
— Селина не остановится, — сказала Изабель.
— Знаю.
— Жюль тоже.
— Знаю.
— А мадемуазель Лакруа достаточно умна, чтобы нажить врагов быстрее, чем союзников.
— Вы уже союзник?
Изабель холодно посмотрела на него.
— Я? Разумеется, нет.
— Разумеется.