Свобода без корсета

Арман был крупнее сына, шире, седина уже густо тронула виски и бороду. Лицо — не красивое в светском смысле, но выразительное: прямой нос, внимательные глаза, глубокие морщины у рта. Руки большие, рабочие, несмотря на дорогой костюм. На манжете — след мела.

Маргарита невольно уважила его ещё до первого слова.

Миллионер с мелом на манжете — хороший знак.

— Мадемуазель Лакруа, — сказал Арман, подходя. — Наконец-то женщина, из-за которой мой сын второй день говорит о женском белье так, будто обсуждает новый станок.

Александр закрыл глаза на секунду.

Маргарита улыбнулась.

— Надеюсь, с уважением.

— К белью или к станку?

— Ко мне.

Арман посмотрел на неё.

Потом громко рассмеялся.

Смех у него был тёплый, сильный, совершенно не светский. Такой смех мог перекрыть шум ткацкого цеха.

— Хорошо, — сказал он. — Изабель была права. Вы опасны.

— Ваша жена сегодня уже третья, кто мне это говорит.

— Значит, общественное мнение формируется.

— Надеюсь, не слишком быстро. Мне ещё нужно успеть на нём заработать.

Арман снова рассмеялся.

Александр смотрел на них с выражением человека, который предвидел катастрофу, но не ожидал, что она так быстро подружится с отцом.

— Пойдёмте, мадемуазель, — сказал Арман. — Покажу вам ткань, из-за которой мой главный технолог вчера сказал, что женщины всё равно не поймут разницы.

Маргарита медленно повернула голову.

— Он жив?

Арман довольно улыбнулся.

— Пока. Я ждал вас.

— Великодушно.

— Практично. Иногда человеку полезнее, если его исправляет специалист.

Александр тихо произнёс:

— Отец.

— Что? Я всего лишь говорю, что мадемуазель Лакруа может объяснить ему мягко.

Маргарита посмотрела на Армана.

— Не обещаю.

Арман сиял.

— Великолепно.

Они пошли вдоль стеллажей.

И с каждым шагом Маргарита всё глубже входила в мир де Бомонов.

Здесь ткань была не красивым концом процесса.

А началом.

Рулоны стояли рядами: тёмные, светлые, грубые, тонкие, плотные, воздушные. На каждом — маркировка, дата, партия, происхождение. Рабочие кланялись Арману без раболепия. Александру — с уважением человека к человеку, который знает дело. Маргарите — сначала с любопытством, потом с всё большим вниманием, когда она начинала трогать ткань не как дама, а как мастер.

— Это слишком жёстко для платья Адель, — сказала она у первого стола.

Технолог, худой мужчина с острым лицом и обиженными усами, тут же поджал губы.

— Это прекрасная ткань.

— Для обивки кресла — возможно.

Арман кашлянул.

Александр отвернулся.

Технолог покраснел.

— Мадемуазель…

— Не обижайтесь. Кресло тоже достойный предмет. Просто ваша ткань держит форму так, будто собирается воспитывать владелицу.

— Она стабильна.

— Она упряма.

— Это достоинство.

— Для стены. Не для девушки, которая должна впервые перестать бояться собственного отражения.

Технолог замолчал.

Арман посмотрел на Александра.

— Теперь я понимаю, почему ты вчера улыбался.

— Я не улыбался.

— Конечно.

Маргарита уже проверяла следующий образец.

Более мягкий.

Хороший отлив.

Но слишком скользкий.

— Этот красивый, но ненадёжный.

Александр подошёл ближе.

— Почему?

— Слишком быстро потеряет форму на сгибах. Особенно если Адель будет сидеть, вставать, волноваться, трогать юбку руками.

— Вы учитываете волнение?

— Женщина в платье не стоит в витрине. Она живёт. Волнуется. Потирает пальцы. Садится. Поднимается. Оборачивается на того, кто вошёл в зал. Иногда хочет сбежать.

Он смотрел на неё очень внимательно.

— И платье должно позволить ей остаться?

Маргарита подняла глаза.

— Или уйти красиво.

Арман тихо хмыкнул.

— Александр, записывай. Это лучше наших рекламных фраз.

— Я запомню.

Маргарита почему-то поверила.

Он запомнит.

Не потому, что фраза удачная.

А потому, что он запоминал то, что считал точным.

Они остановились у высокого стола под окном. Там лежали три рулона, прикрытые тонкой холстиной.

Арман сам снял покрывало.

— Вот.

Маргарита молча подошла.

Первый отрез был шёлково-шерстяной, очень тонкий, мягкий, с почти невидимым диагональным рубчиком. Цвет — между серым, лиловым и слабым синим. Не такой воздушный, как верхний шёлк, но идеальный для основы.

Она взяла край.

Провела пальцами.

Потом согнула.

Отпустила.

Ткань вернулась плавно, без резкой складки.

Хорошо.

Очень хорошо.

— Сколько есть?

Арман и Александр переглянулись.

Арман улыбнулся.

— Вот теперь вопрос делового человека.

— Достаточно для платья Адель и ещё двух пробных изделий?

— Да.

— Цена?

Технолог снова оживился.

— Это дорогая партия.

Маргарита посмотрела на него.

— Я не спрашивала, дорогая ли она. Я спросила цену.

Александр тихо сказал:

— Месье Карон, принесите ведомость.

Технолог ушёл с видом человека, которого оскорбила женщина, умеющая считать.

Маргарита проводила его взглядом.

— Он меня возненавидел.

— Да, — сказал Арман. — Но это пойдёт ему на пользу.

— Всем мужчинам полезно иногда услышать точный вопрос от женщины.

— Опасная философия.

— Практичная.

Александр стоял рядом, и от него снова пахло кедром, тканью и тёплой кожей. Здесь, на складе, этот запах становился частью мира, а не чужим раздражителем. Он вписывался в дерево, шерсть, пыль, свет.

Маргарита вдруг поняла, что ей спокойно рядом с ним.

Не безопасно — нет.

Безопасность была бы скучной.

Спокойно.

Потому что он не мешал ей быть умной.

Не пытался сбить, перебить, объяснить очевидное.

Он смотрел.

Слушал.

И вступал только тогда, когда мог добавить что-то существенное.

Очень редкий вид мужчины.

Почти исчезающий.

В её веке, возможно, уже занесённый в Красную книгу вместе с уважением к чужому профессионализму.

— Вы улыбаетесь, — сказал Александр.

— Опасное наблюдение.

— Почему?

— Женщин не следует ловить на внутреннем комментарии.

— Он был обо мне?

Маргарита повернула к нему голову.

Проклятый мужчина.

— Самомнение — тоже семейная черта?