Страница 50 из 96
Он был менее удобен.
Но гораздо более осязаем.
Экипаж свернул к складам де Бомонов.
Они располагались ближе к промышленной части, где воздух стал гуще, грубее. Здесь уже пахло не булочками, а шерстью, влажным хлопком, машинным маслом, угольной пылью и большой работой. Дома стали ниже, дворы шире, ворота тяжелее. У одного склада грузчики перекатывали бочки. У другого рабочие снимали с телеги рулоны ткани, завёрнутые в грубую мешковину.
И среди этого стоял Александр.
Без шляпы.
В тёмном сюртуке, но уже не таком светском. Перчатки сняты. Рукава чуть свободнее. На фоне складов, рабочих и рулонов ткани он выглядел не гостем, а частью этого места.
Высокий.
Спокойный.
Тёмный.
Он разговаривал с пожилым мастером в жилете, слушал внимательно, чуть наклонив голову. Не перебивал. Потом взял один из рулонов за край, проверил маркировку, сказал что-то коротко. Мастер кивнул.
Маргарита вдруг увидела его совсем иначе.
В ателье он был опасно красивым мужчиной с глазами, от которых мысли начинали вести себя непрофессионально.
Здесь он стал хозяином процесса.
Не наследником.
Не сыном Изабель.
Не предметом Жанниных восторгов.
Человеком, который понимал, как всё это работает.
Это оказалось гораздо сильнее любой светской элегантности.
Экипаж остановился.
Александр повернулся.
Увидел её.
И в его лице снова почти ничего не изменилось.
Почти.
Но взгляд стал теплее.
На один оттенок.
Для этого мужчины — целый фейерверк.
Он подошёл и открыл дверцу сам, прежде чем лакей успел сделать шаг.
— Мадемуазель Лакруа.
— Месье де Бомон.
Он подал руку.
Маргарита посмотрела на неё.
На сильную кисть, на длинные пальцы, на маленький шрам у основания большого пальца.
Проклятая Жанна.
Теперь она тоже замечала руки слишком часто.
Маргарита вложила свою ладонь в его.
Перчатка к перчатке.
И всё равно прикосновение оказалось ощутимым.
Тёплая сила под кожей.
Он помог ей спуститься.
Не слишком крепко.
Не задерживая.
Ровно столько, сколько требовало приличие.
И ровно на мгновение дольше, чем требовало равнодушие.
Маргарита подняла глаза.
Он смотрел на неё спокойно.
Но в чёрных глазах было что-то такое, от чего складской двор, грузчики, запах шерсти и даже левый бок с капризной тесьмой перестали существовать на одну опасную секунду.
— Удобная поездка? — спросил он.
— Относительно.
— Относительно экипажа или века?
Она улыбнулась раньше, чем успела остановиться.
— Вы задаёте слишком точные вопросы.
— Профессиональная привычка.
— Ваша или моя?
— Возможно, общая.
Он отпустил её руку.
И Маргарита поймала себя на совершенно ненужном сожалении.
Очень плохо.
Очень.
— Отец ожидает вас внутри, — сказал Александр.
— Значит, начнём с самого страшного?
— Отец менее страшен, чем мать.
— Это не достижение. Ваша мать можно использовать как меру устрашения в международных переговорах.
Александр тихо рассмеялся.
— Не говорите ей этого.
— Почему?
— Она потребует процент.
Маргарита посмотрела на него.
И неожиданно рассмеялась сама.
Легко.
Почти беззащитно.
От этого смеха его взгляд снова изменился.
Совсем немного.
Но теперь он смотрел не на портниху, не на хозяйку ателье, не на женщину, которая спорит с его матерью.
На неё.
Просто на неё.
И Маргарита впервые почувствовала неловкость не от чужого века, не от корсета, не от опасности, а от того, что ей вдруг захотелось, чтобы он смотрел так дольше.
Она тут же отвернулась к воротам склада.
— Показывайте ваши ткани, месье де Бомон. Пока я не решила, что вы просто заманили меня сюда хвастаться рабочими воротами.
— Ворота тоже достойны внимания.
— Убедите меня.
— С удовольствием.
Склад встретил их прохладой, полумраком и запахом ткани.
Не просто ткани.
Сотен тканей.
Сухая шерсть.
Сырой хлопок.
Шёлк в деревянных ящиках.
Лён.
Пыль мешковины.
Крахмал.
Масло от механизмов.
Дерево стеллажей.
Всё это смешивалось в один глубокий, почти опьяняющий аромат большого текстильного мира.
Маргарита остановилась на пороге.
Глаза привыкали к свету.
Высокое помещение уходило вверх деревянными балками. Из окон под потолком падали широкие косые полосы дневного света, в которых плавала пыль. Вдоль стен стояли стеллажи с рулонами. На длинных столах лежали образцы. Рабочие переносили тюки, сверяли списки, перекликались. Где-то скрипела тележка. Где-то нож резал упаковочную верёвку. Где-то ткань с тяжёлым шелестом разворачивалась по столу.
Это было прекрасно.
Не салонно.
Не изящно.
А по-настоящему.
Маргарита медленно вдохнула.
Почти свободно.
И почувствовала, как внутри просыпается голод.
Профессиональный.
Жадный.
Она хотела всё потрогать.
Всё развернуть.
Всё проверить на свет.
Сравнить, запомнить, выбрать, придумать.
Александр наблюдал за ней.
— Вам нравится.
— Я ещё не решила.
— Вы выглядите так, будто хотите ограбить склад.
— Не исключаю.
— Тогда начнём с дорогого крыла, чтобы риск был оправдан.
Она повернулась к нему.
— Вы всегда так спокойно относитесь к угрозе кражи?
— Только когда вор заранее предупреждает.
— Это неэффективный вор.
— Зато честный.
— Честных воров не бывает.
— Бывают плохо подготовленные.
Они смотрели друг на друга между рулонами ткани и полосами света, и воздух вдруг стал почти искриться.
Не от явного флирта.
Нет.
Они оба были слишком взрослые, чтобы бросаться банальными фразами.
И слишком умные, чтобы не понимать, что происходит.
Каждый ответ был шагом.
Каждая пауза — прикосновением.
Каждая улыбка — нарушением безопасного расстояния.
— Александр!
Голос раздался из глубины склада.
Низкий.
Густой.
С лёгкой хрипотцой.
Из-за стеллажей вышел Арман де Бомон.
Маргарита сразу поняла, от кого Александр унаследовал не внешность даже, а ощущение внутренней тяжести.