Свобода без корсета

— Жанна.

— Молчу.

На столе лежал лилово-серый шёлк от де Бомонов.

Даже в предрассветном свете он был прекрасен. Не кричащий, не капризный, не жеманный. В складках — глубокий дымчатый оттенок, на сгибах — холодное серебро. Когда ткань слегка сдвигали, она не просто шуршала. Она будто выдыхала.

Маргарита провела по ней ладонью.

Шёлк был прохладным.

Тонким.

Опасно дорогим.

— Страшно резать? — спросила Софи.

— Очень.

Софи подняла глаза.

— Ты призналась?

— Я не безумная. Только хорошо притворяюсь.

Софи посмотрела на ткань.

— Если ошибка будет на долевой, потеряем кусок.

— Значит, не ошибёмся.

— Хороший план.

— Всегда пожалуйста.

Работа пошла медленно.

Почти торжественно.

Сначала бумажные лекала легли на черновую ткань. Софи проверяла направление, Маргарита меняла угол плеча, Камилла сверяла записи мерок Адель, Элоиза выбирала тон будущей вышивки. Жанна ходила на цыпочках с таким преувеличенным видом, что через десять минут Софи не выдержала:

— Если ты продолжишь красться, я воткну в тебя булавку.

— За что?

— За драму.

— А если я буду ходить обычно?

— Тогда, возможно, тоже. Но позже.

Маргарита рассмеялась, не поднимая глаз от линии талии.

Юмор спасал.

Без него всё стало бы слишком серьёзным.

А слишком серьёзная работа плохо дышит.

Первый черновой макет платья Адель собирали из простой сероватой ткани, чтобы увидеть форму. Маргарита просила манекен чуть повернуть к окну, потом к зеркалу, потом снова к столу. Она смотрела не только на силуэт, а на возможное движение: как ткань уйдёт при шаге, где будет тянуть, где даст складку, где нужно спрятать поддержку так, чтобы никто не увидел конструкции.

— Мы не строим клетку, — сказала она, поправляя боковую линию. — Мы строим опору.

Софи кивнула.

— Тогда здесь надо убрать жёсткость.

— Да.

— Но Изабель захочет приличную талию.

— Изабель хочет результат, даже если пока делает вид, что хочет приличную талию.

Камилла хмыкнула.

— Скажи ей это в лицо.

— Обязательно. Когда рядом не будет острых предметов.

Жанна мечтательно вздохнула:

— Она такая страшная.

— Мадам де Бомон? — спросила Элоиза.

— Да.

— Ты вчера сказала, что она великолепная.

— Одно другому не мешает.

Маргарита подняла глаза.

— Жанна, запомни: самые опасные женщины часто великолепны. Именно поэтому к ним поздно начинают относиться серьёзно.

Камилла посмотрела на неё.

— Ты это о ней или о себе?

Маргарита сделала вид, что задумалась.

— Да.

Софи, кажется, впервые за утро улыбнулась.

К полудню ателье превратилось в тёплый, шумный, пахнущий тканью улей.

С улицы доносился Париж: цокот копыт, звон трамвая где-то дальше, голоса торговцев, редкий резкий сигнал автомобиля, от которого кони в экипажах возмущённо фыркали, а кучеры ругались с чувством собственного превосходства над техникой. Через приоткрытое окно тянуло запахом булочной, мокрых цветов и угольного дыма.

В салон пришли две обычные клиентки — мадам Леру и юная мадам Паскаль, недавно родившая ребёнка и всё ещё пытавшаяся втиснуться в платье «как до». Маргарита не собиралась сегодня отвлекаться, но жизнь не спрашивала разрешения.

Мадам Паскаль стояла перед зеркалом, бледная, мягкая, уставшая, в платье, которое было ей мало по всем пунктам, кроме надежды.

— Надо просто сильнее затянуть, — сказала её свекровь, дама с лицом уксусного огурца и голосом церковной скамьи. — После родов женщины распускаются, если их не держать в строгости.

Маргарита застыла.

Камилла, стоявшая у стойки с тканями, медленно прикрыла глаза.

Жанна за ширмой прошептала:

— Ой.

Маргарита подошла к мадам Паскаль.

Молодая женщина не поднимала глаз.

Руки у неё дрожали.

— Мадам, — сказала Маргарита мягко, — вы кормите ребёнка?

Та покраснела.

— Да.

— Спите?

— Не очень.

— Едите нормально?

Свекровь фыркнула:

— При чём тут…

— При том, — сказала Маргарита, не поворачиваясь, — что женщина, которая недавно родила, кормит младенца и не спит, не обязана выглядеть так, будто её главная жизненная цель — понравиться старому платью.

Свекровь выпрямилась.

— Мадемуазель Лакруа!

— Да?

— Вы забываетесь.

— Нет. Я просто не вижу смысла мучить молодую мать ради ткани, которая уже проиграла битву с реальностью.

Камилла тихо выдохнула.

Мадам Паскаль впервые подняла глаза.

В них стояли слёзы.

— Но у нас ужин у родственников мужа, — прошептала она. — Мне нужно выглядеть… как прежде.

Маргарита посмотрела на неё через зеркало.

— Зачем?

Молодая женщина растерялась.

— Что?

— Зачем вам выглядеть как прежде, если вы уже другая?

Свекровь издала звук, похожий на умирающий чайник.

— Это неприлично.

— Нет, мадам. Неприлично — требовать от женщины, родившей ребёнка, чтобы она делала вид, будто её тело не совершило тяжёлую работу.

Тишина.

Софи в мастерской перестала стучать ножницами.

Элоиза подняла голову.

Жанна выглядывала с восторгом и ужасом одновременно.

Маргарита взяла кусок мягкой тёмно-зелёной шерсти с шёлковой нитью и приложила к плечу мадам Паскаль.

Цвет оживил её лицо.

Глубокий, спокойный, благородный. Не девичий. Не траурный. Взрослый.

— Мы сделаем новое платье, — сказала Маргарита. — С мягкой линией груди, чтобы вам было удобно. С талией, которая не спорит с телом. С рукавом, который красиво держит плечо. И с цветом, который говорит: «Я не распустилась, мадам. Я выжила и стала сильнее».

Мадам Паскаль смотрела на себя в зеркало.

Свекровь открыла рот.

Маргарита повернулась к ней.

— Если вы сейчас скажете, что ваш сын предпочитает голубой, я добавлю к счёту плату за психологическую стойкость персонала.

Жанна уронила где-то одну катушку.

Одну.

Уже прогресс.

Мадам Паскаль вдруг рассмеялась сквозь слёзы.

Тихо.

Почти испуганно.

Но рассмеялась.

Через десять минут заказ был оформлен.

Свекровь ушла оскорблённая.

Мадам Паскаль — с тканью в руках, будто держала не отрез, а разрешение перестать ненавидеть себя.

Камилла закрыла за ними дверь и медленно повернулась к Маргарите.