Свобода без корсета

Глава 8.

Глава 8

Первый шов войны

Нотариус пришёл вечером.

Это был маленький сухой человек в тёмном сюртуке, с серебряной цепочкой часов на жилете, острым носом и лицом, которое будто специально придумали для чтения неприятных документов при плохом освещении. Месье Дюпре пах холодной улицей, чернилами, старой бумагой и мятными пастилками. Войдя в ателье, он так внимательно посмотрел на вывеску, на салон, на Камиллу, на Маргариту, что Жанна потом шёпотом сказала:

— Он глазами всё пересчитал. Даже пуговицы.

— Пуговицы ты сама пересчитать не можешь, — сухо ответила Софи.

— Я творческая.

— Ты опасная.

Маргарита услышала это из кабинета и едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сейчас оформляет юридическую защиту от кузена-паразита, а не смотрит комедию с участием персонала.

Месье Дюпре сидел за её столом, подвинув к себе письмо Изабель де Бомон, договор по платью Адель, чек аванса и завещание тёти Элизы. Лампа с жёлтым абажуром бросала на бумаги тёплый круг света. За окном дворик уже утонул в синеватых сумерках; сирень у стены стала почти чёрной, а в бочке для дождевой воды отражался дрожащий огонёк кухни.

Камилла стояла рядом, такая прямая, будто сейчас будет защищать хозяйку не аргументами, а собственным телом.

Маргарита сидела напротив нотариуса.

Корсет к вечеру превратился в личного врага. Нет, Луиза действительно затянула его слабее. Но после целого дня работы, разговоров, клиентов, документов, тканей, писем и де Бомонов любая жёсткая полоска на теле начинала восприниматься как политическая провокация.

Месье Дюпре дочитал письмо Изабель, поднял глаза и впервые посмотрел на Маргариту не как на молодую женщину, которой надо объяснять жизнь, а как на человека, совершившего грамотный ход.

— Мадам де Бомон выразилась весьма определённо.

— Мадам де Бомон вообще производит впечатление женщины, которая редко выражается случайно.

Нотариус кашлянул.

Возможно, спрятал улыбку.

— Это верно. Её свидетельство имеет вес. Особенно вместе с договором и авансом. Однако, мадемуазель Лакруа, если ваш кузен действительно попытается представить вас неспособной вести дела, он может сослаться на состояние здоровья.

— Один обморок не делает женщину недееспособной.

— Сам по себе — нет.

— А если добавить родственника?

Камилла резко отвернулась к окну.

Месье Дюпре на секунду застыл.

Потом аккуратно поправил очки.

— Родственники часто осложняют юридическую картину.

— Какая вежливая формулировка для слова «паразит».

— Мадемуазель…

— Простите. Профессиональная деформация. У нас в ателье принято называть плохо скроенную вещь плохо скроенной.

Нотариус посмотрел на неё поверх очков.

— Вы изменились.

Камилла едва заметно напряглась.

Маргарита спокойно выдержала взгляд.

— Надеюсь.

— Раньше вы не любили заниматься бумагами.

— Раньше я считала, что хорошая работа сама себя защитит.

— А теперь?

— Теперь я поняла, что хорошую работу нужно защищать не хуже хорошего шёлка. Иначе кто-нибудь обязательно придёт с грязными руками.

Месье Дюпре медленно кивнул.

— Мудро.

Он взял чистый лист, обмакнул перо в чернила и начал писать. Перо скрипело по бумаге, оставляя уверенные тёмные строки. За дверью мастерской глухо шипел утюг. Где-то на кухне Луиза двигала кастрюлю, и запах тушёного лука, лаврового листа и горячего хлеба постепенно проникал даже в кабинет, смешиваясь с пылью документов.

Маргарита смотрела, как нотариус выводит формулы защиты её нового дома, и думала о странной справедливости судьбы.

Ещё несколько дней назад она подписывала контракты с инвесторами в стеклянном кабинете, где кофе подавали в тонком фарфоре, а юридические ловушки прятались на двадцать седьмой странице под пунктом «прочие условия».

Сегодня она сидела в маленьком кабинете парижского ателье 1908 года, в корсете, от которого хотелось совершить преступление, и спасала дом от кузена, который возомнил себя временным владельцем её будущего.

Форма изменилась.

Суть — нет.

Всегда находился кто-то, кто считал, что женщина слишком устала, слишком молода, слишком эмоциональна, слишком одинока, слишком неопытна, чтобы владеть тем, что построила или унаследовала.

И всегда приходилось доказывать, что нет.

Она не слишком.

Она достаточно.

Месье Дюпре наконец положил перо.

— Я подготовлю официальный акт. Подпишем сегодня предварительное заявление, завтра утром зарегистрирую. Также я рекомендую составить отдельное распоряжение, запрещающее вашему кузену любые действия от имени ателье без вашего письменного разрешения.

— Составляйте.

— И уведомление для поставщиков.

Камилла оживилась.

— Чтобы ему не дали товар в долг на имя ателье?

— Именно, мадемуазель Ренар.

Маргарита посмотрела на Камиллу.

— Отлично. Разошлём завтра.

— Сегодня, — сказала Камилла.

Маргарита подняла бровь.

Камилла сжала губы.

— Ты сама сказала, что грязные руки к хорошему шёлку подпускать нельзя.

— Какая способная ученица.

— Я учусь у невозможной женщины.

— Мадемуазель Лакруа, — сказал нотариус сухо, — если позволите, я бы рекомендовал вам в ближайшие дни не оставаться наедине с месье Жюлем.

— Не переживайте. В ближайшие дни месье Жюль будет мечтать оказаться наедине разве что со своим здравым смыслом, если найдёт, где потерял.

Месье Дюпре всё-таки улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И Маргарита поняла: победа.

Не над Жюлем ещё.

Над образом бедной, усталой, слабой Марго, которую можно было обойти, обмануть, продавить, пожалеть до полного разорения.

Этот образ умер.

И свидетельство о смерти ему сейчас писал нотариус.

На следующий день работа началась до рассвета.

За окнами ещё висела серая утренняя мгла, когда Софи уже стояла у большого стола и раскладывала ткань для черновой основы Адель. Лампа над столом давала круг золотистого света, за пределами которого мастерская казалась мягкой и глубокой, словно ещё спала. От печки тянуло теплом. На подоконнике запотело стекло. Где-то во дворе хлопнула дверь сарая — Луиза пошла за углём.

Маргарита пришла в мастерскую с чашкой кофе и с таким лицом, что Жанна, уже державшая в руках коробку с мелом, сразу сказала:

— Я ничего не роняла.

— Разумное начало дня.

— Пока.