Граница восприятия

–Вот почему я не разговаривал с тобой – чтобы ты не смогла выстрелить.

–Но ты ведь не убил нас…

–Я не убил её и точка. Ты до сих пор здесь только потому, что жива она. Ясно?

–Почему?

–Потому, что она умнее меня. Вот и всё. Или нет? Не различаю лжи и правды. Может мне просто она понравилась. Не говори ничего – сам знаю, как это паршиво выглядит. Может и от того, что она первая, в ком я смог заметить человека. В собственном понимании. Не обижайся, но, вероятно, в тебе его я не видел. Не вижу и сейчас – только сестру.

–Прости.

–Иди ложись. Хватит с нас. В принципе – куда хочешь, кроме этого кресла.

–Поняла. Можно мне взять тебя за руку?

–Нет, я не люблю, когда меня трогают.

–Спокойной ночи.

Тебе того же.

Месть имеет смысл

Мужчина средних лет сидел на дешёвом по виду диване, что шло в разрез с надетым на него истинно чёрного цвета смокингом. В идеально наглаженной фиолетовой рубашке, с выразительным галстуком бардового оттенка с врезающимися в золотую запонку светлыми линиями, с внушительного размера массивными часами, словно вторящими его комплекции, мужчина выглядел белой вороной посреди столь убогого места.

Небольшая двухкомнатная квартира, расположенная далеко на отшибе, практически без признаков мебели, если не обращать внимания на сиротеющий в одиночестве в центре зала стол с жестяной пепельницей посреди него. Нет, сидящий в раздумьях человек, задравший голову к потолку не курил, более того, к подобного рода пагубным привычкам имел крайне негативное отношение, находя их наличие непозволительным как у себя, так и у подчинённых. За ослушание, естественно, наказывал. «Партнёрам» же приходилось прощать иногда подобные выходки.

Однако, мужчина не был один. Ещё двое заняли свои месте в креслах сразу же после того, как они освободились после потенциальных клиентов. Их лица ничего не выражали, а руки напряжённо перелистывали газеты месячной давности. И всё только ради создания видимости занятости – ведь стоило ненароком засмотреться на босса, как он мог подумать, что ждать им его в тягость, что, конечно, никак нельзя показывать. Ровно по этой же самой причине они не могли и просто ничего не делать. Телефоны тоже были запрещены – они отвлекают внимание, что может привести их к неспособности обеспечивать защиту, когда она понадобится – надеяться на ещё одну четвёрку «сотрудников», распределённых по улице и зданию было бы глупо. Всё-таки их задача лишь следить, но не предотвращать вторжения.

Но ничто человеческое никому не чуждо – им точно также хотелось прекратить нести службу, как и правой руке босса, метавшийся от одного края комнаты к другой с передатчиком в ухе. Они не могли слышать, что он именно и с кем говорил, из-за чего его желание, чтобы замедление в течении привычных событий прекратилось, было у охраны менее мотивированно. С другой стороны, им совершенно не стоило знать и переживать то же самое, что и помощнику босса, ибо волнение и паника не есть свойственные мысли для их рода деятельности.

Правая рука была напугана. До редко проявлявшегося на лице человека страха средней тяжести. Он вполне обоснованно предполагал возможность резких и необдуманных выходок со стороны начальника, а долгое неподвижное пребывание последнего только подтверждало наличие причины для беспокойствия. Это он ведь сказал. Вернее, это он был вынужден сообщить подтверждение нехорошей новости. От этого и вынужден был метаться по комнате, строя видимость активности.

Мужчина в костюме же мало о чём размышлял. Логичнее заявить, что он вспомнил давно забытое ощущение того, что кто-то поимел его.

Для него не стало особой печалью весть смерти сына. Он ему никогда не нравился. В нём не было интересующей «деловой» жилки, от чего Глава и решил о бесперспективности дальнейшего развития, скинув заботу на приставленных к нему специально обученных людей. Да и то, подобная выходка имела смысл только для того, чтобы подчинённые и дальше продолжали верить в возможность продолжения бизнеса, плюс, если бы он бросил сына, то это выглядело бы как предательство близкого, что непременно пошатнуло бы авторитет. Так что, принятое решение приставить нянек, которые бы притворялись друзьями, создать вокруг сына вакуум, но так, чтобы тот свято верил в собственное могущество, была компромиссом между затратами и выгодой.

Может быть именно это и сыграло с ним злую шутку.

Человек здраво рассуждал, что распространение слухов сдержать после того, как они всплыли не смогло бы и государство, будь оно на его месте, а, поскольку уничтожить всех осведомлённых ну никак не было возможным, то оставался только один вариант – играть ту роль, которую от него ожидают. Вновь сыграть в заботливого отца, который мстит за смерть родственника. И это вне зависимости от того, что внутри себя он открыто радовался «освобождению» от тяжкого бремени.

Будет намного лучше, если устроить показательную казнь. Чтобы они ещё больше поняли, насколько глупа затея предавать меня… Ох, какая волокита…

Собственно говоря, кто это сделал и зачем – вопрос, отпавший несколько часов назад. Выяснить обстоятельства и найти мотивы помогли запущенные к родственнику шестёрки, которые ясно дали понять, какая невиданная по отвратительности и извращённости деятельность стала для сына развлечением. Естественно, он уже успел отнять четверо единиц из своего личного состава. По его распоряжению они стали первыми жертвами.

Сейчас мужчина томился от ожидания обнаружения основной нити, ведущей к преступнику. Конечно, он мог просто приказать выбить из языка вместе с зубами информацию, заставить сотрудничать, но тогда это не стало бы выглядеть настолько весомо, как личный контракт. Тем более, не зря же он отдал более получаса собственного времени на продумывание плана.

Решение было чрезвычайно просто и, между тем, настолько же действенно. Не было смысла уничтожать абсолютно всех причастных. Он ведь собирался устроить показательное вынесение приговора, поэтому и решил, что, имея опыт работы с наиболее близким к предателю человеком, ему не будет сложно заставить сотрудничать. Даже не придётся прикладывать ни грамма давления, поскольку тот достаточно умён, чтобы не отказаться от возможности остаться в том же положении, что и раньше.

Да, я б ему не завидовал… Хотя, думаю не так уж и сложно будет для него убить. Насколько помню, он ни разу не отказывался. Даже от самой грязной работы.

Человек в смокинге продолжил ждать личной встречи, его правая рука всё также металась по квартире, прикладывая поминутно руку к левому уху, поддерживая выпадающий агрегат, а группа охранников до сих пор оставалась в неизвестности относительно повода, по которому им приходится битый час сидеть в духоте, не имея возможности ни на минуту расслабиться.

Прошло почти два дня, начиная с того момента, как я привёз их сюда. Сейчас вечер, но, несмотря на схожесть обстановки, я один. Совершенно один с момента последнего разговора с сестрой.

Конечно, для меня не сложно хранить молчание столь продолжительное время, однозначно, как и делать вид, что не замечаю никакого странного поведения, однако, после разговора я надеялся, что понимание между мною и сестрой увеличится, но на деле всё оказалось прямо противоположно.

Ни я не мог заговорить, потому, что больше не мог ничего сказать, как и она. Наверное, по той же причине.

Как я должен помогать? Да и должен ли вообще? Получалось весьма примитивно – я ничего не знал, от того и не мог ничего предложить, сестра же знала, но не имела возможности приложить познания. Так что, я решил их отпустить. Обеих. С ограничением не покидать отель ни под каким предлогом. Но вот нарушали ли они его – мне не известно.

Я понимал, что, являясь причиной столь усиленной конспирации и скрытности, присущей только серийным убийцам, у которых на хвосте сидит полиция (вот ирония), мне стоило бы не спускать с них глаз и выступать в роли сопровождающей охраны, но вот преодолеть ощущение лишнего я не мог. Ведь оно было вполне оправданно.