Страница 5 из 61
Я не понимаю, почему они так меня ненавидят. Как бы я не старалась стать менее заметной, кажется, одно только существование моё нарушало их покой. Я слишком уродливая, слишком умная, слишком противная, плохо одевающаяся, в лучшем случае – дура.
Говорят, что в средней школе дерутся только мальчики, в коих начинает бродить инстинкт захвата территории, но это не так. Чаще всего именно девочки проявляют агрессию. В более изощрённой и скрытной манере.
Сначала они перестают с тобой разговаривать, начиная делать вид, что те, кто осмелится нарушить запретное правило – тоже попадут в эту категорию, потом заставляют забыть о тебе твоих же друзей, либо перетаскивая их на свою сторону, либо угрожая. Наконец, когда ненависть уже сформирована и пустила корни в каждом втором встречном, они начинают тебя травить. Неважно где. В коридоре, в раздевалке, в туалете и даже в классе. Слово, тычок, обидное высказывание, порча вещей, порочащие слухи и то, на что только хватает фантазии. Смог поиздеваться оригинально? Тогда тебя похвалят, не смог – будешь наказан.
Но я… не сопротивлялась. Мне просто всё надоело. Пускай они делают то, что им нравится, пускай бьют, пусках хоть расклеивают мои фотографии, испорченные чем-либо. Всё равно, нет сил.
По-настоящему серьёзно я начала болеть где-то в середине четвёртого класса. «Обычный», если так можно выразиться, неосложнённый менингит. Месяц в больнице. Сначала мне сочувствовали, жалели, в некотором роде. Потом всё пошло под откос. Малейший сквозняк – простуда, простуда – воспаление лёгких. Последние означало, что лежание на больничной койке обеспеченно. Что я и делала. Один раз, второй… Никому уже не было дела, никому не хотелось больше навещать меня, ведь за это не похвалят, не дадут пирожок… Вернувшись к концу пятого класса я уже не могла попасть в тот самый коллектив, осталась за его приделами. И мне нашли применение – надо же вымещать на ком-то злобу и ярость, отыгрываться на более слабых… Нет, неправильно я поступила только один раз, когда не смогла, когда побоялась ответить.
Не уверенна, что лучше: оставаться здесь, или же покинуть кабинет, пока остальные будут бурно обсуждать результаты. И у того и у другого есть свои минусы. Но риск получить «с горячей руки» был слишком велик, поэтому я запираюсь в туалетной кабинке, забираясь на унитаз с ногами, чтобы никто не заметил, если войдёт.
Кабинка самая крайняя, поэтому свет от единственного источника почти сюда не доходит и мне это нравится. Мрак, прохлада, приглушённые звуки… Кажется, что мир вокруг тебя перестаёт существовать, что за время твоего отсутствия случилось непоправимое и все люди исчезли. Разом, по велению… зомби. Я хотела, чтобы всех съели зомби. Так просто – раз и я одна. Могу спокойно ходить по опустошённым кабинетам, делать то, что только захочу и не оглядываться при этом по сторонам, ни от кого не зависеть. А мертвецы… Они ведь всё равно когда-нибудь умрут? От голода, например. Можно переждать, не беда.
Безлюдные улицы, разбитые, нет, пожалуй, лучше, чтобы они были целыми, витрины магазинов – бери, что хочешь и когда тебе надо. Незачем больше стараться, лезть из кожи вон, зарабатывая «хорошие» оценки, незачем больше задумываться о будущем, принимать какие-либо сложные решения… Проблем просто не существует. Ну да, еда там и всё такое прочее, но разве я не смогу сама себя обеспечивать? Неужели это так сложно?
Всегда одна. Где бы не находилась – везде враги. Во всяком случае потенциальные. Тогда в чём разница? Чего там нужно для меня одной? Пару тонн топлива – залил в цистерну хорошенько окрашенную и хоть век жди – не испортится. Генератор? Ну дотащил до дома и запустил – вот тебе и электричество. Тем более жить, если такое случится, я собиралась где-то за городом, в деревне, чтобы можно было выращивать овощи. С мясом заморачиваться не стала бы – срок годности консервов ограничивается сроком годности банки, в которой они находятся.
Ощущение одиночества приносило удовлетворение. Всегда бывают такие моменты, когда жизненно необходимо побыть одному, забыть обо всём. У меня такие моменты случались постоянно. Вот и сейчас от едва сдерживаемого чего? у меня по спине бегали мурашки, а плечи сами собой передёргивались.
Одна во всём мире… Это так… красиво…
К несчастью, мысли мои перервал звонок. Или он спас меня? Сложно однозначно ответить, но до того момента, когда мне начинали казаться растерзанные яростью неживых тела, я не дошла. А до конца дня, благодаря тому, что в классе то меня и не было почти, отделалась лишь несколькими брошенными фразами и тихим презрением. Кому-то пришла в голову идея подсунуть листочек с знаменитой фразой «я знаю, что ты делала прошлым летом» поверх рисунка, извращённого содержание. Его я выкинула, пока учителя не заметили, как уже случалось. В прошлый раз им было проще начать заговаривать мне зубы, пытаясь обвинить меня в создании похабщины. Это ведь легче, чем разбираться в ситуации. Вдруг очевидное стало бы совсем уж очевидным и пришлось бы разбирать случаи издевательства? Кому нужна лишняя головная боль.
Я на них не в обиде. Понять можно.
Прозвенел последний звонок, и я покинула школу, направляясь на подработки. Всё шло, как всегда.
Я хочу домой.
Я вскидываю руку на подобии нацистского приветствия, словно встречаю старого знакомого – такое приветствие должно подойти под обстановку. Молча сажусь за столик, располагаясь в самой что есть беспечной позе, подложив под голову руку и закинув ногу на ногу в форме четвёрки. Отец же обязан съёжиться так, как должен делать человек, которого окружают пара-тройка подозрительных личностей с кастетами в руках.
Он вопросительно кивает мне, после чего я жестом большого пальца руки указываю на бармена, снова принимая отсутствующее выражение лица, не лишённое ехидной улыбки превосходства. Отец уходит в сторону барной стойки. Я пользуюсь выдавшейся секундой.
Начинаю вести наблюдение за соседним с нашим столом. Отсутствие камер наблюдение в этом заведении было мне заранее известно, но я всё же предварительно проверяю наличие скрытых их вариантов.
Наш объект – мужчина лет пятидесяти, ростом под два метра и весом под сотню. Хуже того, рядом с ним сидят ещё двое: один со стороны охраны, второй – тот, кого шантажируют.
Опять пошёл по старой тропе…
Что нужно, чтобы торговать наркотиками? Во-первых, хороший и проверенный поставщик, во-вторых, сложную разветвлённую сеть по сбыту, чтобы в случаи раскрытия, можно было принять меры, пока полиция не выйдет на главного, и, наконец, третье – покровительство. Вот так, не успев наладить два первых пункта, кое кто, не спросив разрешения, начал добиваться защиты со стороны полиции. Но, насколько я вижу, выбор его не очень-то и хорош. Какая-то общипанная курица, а не офицер. Впрочем, не моё дело.
Руки трясутся, грязные, растрёпанные волосы, алчные глаза, небритый подбородок со следами пятидневной щетины… Мерзость какая…
Приказ был прост. Проследить за шантажистом, найти штаб-квартиру и избавиться от конкурента по возможности без улик. В принципе, не так сложно, как могло. Но именно сейчас мне хочется уделать их всех на месте– настолько эта тройня отвратительна.
Два виски… Хм, он не меняется…
Я смотрю на стакан с прозрачной коричневой жидкостью. Как я её ненавижу… Ни вкуса, ни запаха – лишь только горечь. С другой стороны, альтернатив не существует.
Поднимаю ёмкость на уровень глаз, киваю отцу, после чего отпиваю из него одну третью дозволенного объёма –общее количество спирта не должно превышать тридцати грамм, чтобы не потерять над собой контроль. В перерасчёте – не более семидесяти пяти миллилитров напитка. Почти половина стакана.
Проходит некоторое время. Я замечаю, как тройня начинает шевелиться, а шантажист предъявляет конверт. Пора начинать игру.
Небрежно, я тоже бросаю на стол стопку фотографий с явно различимой порнографией. Понятия не имею, как отцу удалось их получить со своим участием, но проверять догадки не очень хотелось. Одна мысль о том, как он идёт в бордель со своей видеокамерой вызывала во мне отвращение. Рад, что мне удалось, наконец, избавиться от них.