Граница восприятия

Это как программа. Есть я, а есть не я, пользующийся моим телом, разумом и памятью, но в отличии от того, что я только свободен в мыслях, он воплощает их в реальность без раздумываний. Это не дополнительная личность, как при некоторых психических расстройствах, нет, это – щит, закрываемый меня от приятного опыта. Если я начну постоянно делать то, что желаю, то непременно попаду в тюрьму – затем и есть он, работающий лишь когда оно того требует.

Люди окружают меня, они мельтешат, стараясь пробиться в громадной толпе вперёд, но только создают и без того сильное всеобщее беспокойство и ненависть. Кого они ненавидят? За что? Если попытаться спросить прохожих, то скорее всего от меня отмахнутся, заявив, что спешат или ещё что-нибудь. Про себя же подумают, что чуть не попались в лапы сумасшедшего идиота, по оплошности ленивых властей или кого-то ещё, на кого можно сбросить вину, разгуливающего по улицам, будучи непойманным и не упрятанным в психушку насильно. Затем вновь пойдут продираться, расталкивая всех вокруг и проклиная каждого встречного своим единственно-любимым проклятьем.

Но я не идиот. Только человек, способный руководствоваться в своих собственных действиях логикой, вместо инстинктов. Если инстинкт самосохранения говорит, что это делать запрещено, поскольку за преступлением последует наказание, но разум подсказывает, что пока можно, то инстинкт обязан уступить. Логика реагирует на настоящее, в то время как инстинкт управляется прошлым. Опасная конфигурация.

Не уверен, насколько я теперь подхожу под определение компьютерной программы, но ситуация вокруг оценивается без участия интуиции. Люди, машины, здания – всё представляет для меня определённый риск, который словно на экране высвечивается в голове. Что-то не так? Почувствую заранее. И это не удивительно. Мои сенсоры настраиваются на минимальные пороги срабатывания. Теперь проходя мимо витрин с работающими телевизорами, я ощущаю правой щекой то тепло, что от них исходит. А разум (сейчас напрасно) выстраивает невидимую картину электромагнитного поля, исходящего от них. По цвету оно жёлтое, чем-то напоминающее поле электростатическое, только в разы более опасное и широкое.

Касательно людей, то я тоже вижу их всех насквозь. Вижу, как парень в синем подобии полукуртки как бы случайно наталкивается на прохожего, когда втискивается в толпу у светофора, вижу, как ловким движением руки он вытаскивает у него из кармана смартфон, скрытно пряча добычу в специально расшитый для этой цели задний карман уже своих брюк. Вижу, как немного поодаль малолетняя девка с подругой небрежно закладывает за ухо распущенные до пояса обесцвеченные волосы, мило улыбаясь при этом незнакомому мужчине лет тридцати, вижу, как он, в свою очередь, поправляет галстук, после чего деловито закладывает палец в оттопыренный карман дешёвого, судя по торчащим наружу сразу в нескольких местах швах офисного костюма. Мне не составляет труда понять их мысли и намерения. Малолетка хочет быстро и пышно развлечься, но не имеет средств, пижон же эти деньги имеет, но противен женщинам не только по одной только внешности. Скоро они отправятся в ближайший притон, где желания и возможности тройни приобретут возможность совместного существования. Не похоже, чтобы девка сильно хотела того, что так желал он, стало быть в ловушку попал всё-таки мелкий офисный клерк. Мне его не жаль.

Всё происходит параллельно и сильно выматывает носителя системы, в коем развиты такие навыки. Приду домой – спать буду крепко.

Смотрю на часы. Незаметно для себя самого сравниваю их с теми, что идут на витринах магазинов вокруг меня. Три штуки – и все отстают. В своих я уверен.

Опережение на три минуты.

Стараясь скомпенсировать участившийся шаг, сворачиваю направо, уходя за фасады зданий, видимых с центральной улицы. Тринадцать с половиной шагов – и я уже в совсем другом мире. Он тоже доказывает мне, что реальность и ценности – ширма.

Я не в столице, но в достаточно крупном городе, чтобы спонсировалось развитие его инфраструктуры в достаточной мере. Оно, конечно, происходило. Недостатка в общественном транспорте, продуктах питания, техники и бытовой химии, а также не маловажных способов развлечься не наблюдалось, но этот мир – утопия. Неужели только я замечаю, как всё плохо? Разве тот, что возвращается домой с работы не видит, что вместо разукрашенного фасада его встречает голый кирпич, вместо вывесок внешние блоки кондиционеров, а на потрескавшемся асфальте в неимоверно узких переулках повсюду валяется мусор? Неужели он не замечает, что, рассуждая о «высоких идеалах правильной жизни», об «американской мечте» и «семейном счастье», что вес мир его вращается вокруг работы-дома-ТВ-компьютера? Ну уж нет, меня не обманешь – я видел дно этого мира ещё в детстве, и, признаться, справедливости там больше, чем на его поверхности. Правды – тоже.

Мне спокойно. Шум, вонь выхлопных газов и непроизвольное отслеживание месторасположения рук людей, окружающих меня, ослабли. Всё знакомо. Можно расслабиться.

Пар, несущий в себе помимо жара и запах прогорклого, сгоревшего и чёрт только знает какого ещё масла, разукрашенные граффити стены и двери запасных выходов. Я не умею их читать, но в нашей стране они не выполняют функцию разграничения «сфер влияния» отдельных группировок, а, скорее всего, представляют из себя способ самовыражения. Во всяком случае те, что я вижу. Они разноцветные, а, значит, совершенно беспонтовые.

Грязные, мутного жёлто-зелёного цвета небеса – они отражают огни города от того становясь ненормального оттенка. Как я давно не видел его таким, каким следует, без дыма и множества частиц несгоревшей в моторах и котлах пыли. Отдал бы многое, чтобы хоть раз заметить звёзды. Но… Пока это невозможно. Хоть отец и предоставлял мне максимальный уровень свободы в действиях, при моих условиях вольность была мнимой. Мы оба подчинялись одному и тому же человеку или группы из нескольких, что означало, что взять и уехать так просто не удастся – фактически дезертирство. «Уйти на покой» возможно лишь тремя способами. Один из них совсем не нравился, ибо после него запирают в тесном ящике и закапывают, второй требовал неработоспособного возраста, а третий был доподлинно неизвестен мне, хотя о его существовании я и догадывался.

Я и так договорился, чтобы все связи со стороной осуществлял отец, тогда как я отдавал ему добрую половину своей части прибыли и появлялся лишь на особо важных событиях. Хотя, я, собственно говоря, и денег-то своих не видел. У нас есть общая «касса», от которой деньги, идут на семейные расходы, и есть частные копилки – отдельно для меня и для отца. В свою я не заглядывал, так как не имел необходимости. Проверят отца тоже не имело смысла – у нас с ним вооружённый нейтралитет, но доверие сохраняется.

В двадцати шагах от меня лежит мужик. По виду он кажется мне в стельку пьяным и бессмысленные попытки размахивать руками только ещё больше укрепляют во мне это предположение. Подойдя ближе, я замечаю, что он одет весьма неплохо, но вещи порваны во многих местах и восстановлению совсем не подлежат. Наверное, он напился, после чего его избили и, возможно, ограбили. Какая разница? Он загораживает мне путь, поэтому я пинаю его по ногам до тех пор, пока он не догадывается отползти – торопиться мне некуда, поэтому терпеливо жду.

–Мразь.

Он пытается что-то мямлить в ответ, но я уже не слушаю. Выход близок, стало быть снова придётся идти по основным улицам.

Поворот, снова поворот, немного прямо и я на месте. Укромный и, казалось бы, незаметный бар в глубине плотной застройки. Крайне непопулярный у простого населения, но мне точно известно, что хозяева зарабатывают на этом деле неплохо. Прямое свидетельство правдивости предположений на счёт основной функции.

Сквозь грязный квадрат окна замечаю отца за крайним к двери столиком. Делая вид, что не очень-то заинтересован, начинаю приближаться – моя актёрская игра началась. Тем более, клиент уже на месте.

Третий ряд возле окна, первая парта. Начало нового учебного дня и объявление оценок за проведённую недавно внеплановую контрольную работу. В классе полная тишина, иногда нарушаемая глухим безответным перешёптыванием на задних рядах. Как и ожидалось, коль шестой класс, то оценки – немаловажное занятие. Их же оглашение – кара для меня и остальных. Вернее, я уже и так знаю, что получу наказание. За хорошую оценку.