Страница 38 из 61
Естественно, кому как не мне знать, что понятие жертвы, в таком случае, совершенно неприменимо. Череда моих и только моих ошибочных действий и неправильно принятых решений создала такую проблему, поэтому и вина моя. Собственно говоря, нынешняя проблема – иллюзия, не долей более. Она совершенно не имеет связей со мной, если так можно сказать – лишь верхушка айсберга, говорящая для внимательного капитана судна, что под водой имеется что-то, но не говорящее, каких именно размеров и формы. Однако, что-что, а прощения я не хотела, ровно, как и того, что кто-нибудь пожелал бы заглянуть под воду. Мне хватало и собственного понимания.
Может быть, мне просто надоело и захотелось перемен, может быть, это что-то вроде мазохизма, где от осознания собственной беспомощности и брошенности я получаю некоторое удовлетворение. Есть же что-то приятное в ощущении обречённости, в фильмах, лишённых сюжета, но показывающих людей на порядок более низких, чем ты сам. Выслушивая чью-то боль, можно забыть о своей от осознания, что кто-то более ничтожен, чем ты сам, или же от понимания, что могло быть и хуже. Разве не поэтому многие любят смотреть криминальные новости, читать информацию о происшествиях и просматривать некрологи? Конечно, это не так очевидно и, вполне возможно, я могла ошибаться, но чаще всего никто не замечает, что подобной чувство может приносить нечто наподобие спокойствия, ведь то, что отделяет человека, чтобы увидеть отчаяние в обычных вещах порой составляет не более пары шагов по лестнице вглубь себя. Я осмелилась их сделать и только сейчас до конца поняла увиденное, верно интерпретировав значение. Но что более важно, так это то, что мне удалось принять необъяснимое состояние. Стоило только подумать, что больше я ни с кем и ни с чем не связана, что мне больше некуда возвращаться, а нового пути нет, как в глубине тела рождалось чувство, напоминающее ощущение от вибрирующей струны – холод, но и, между прочим, доля болезненного удовольствия. Нет, теперь я почти полностью была уверенна, что стала марионеткой в его руках только по собственному желанию.
Этот мир – огромная система крайностей. Вернее, нечто неоднородное, полиморфное, меняющее свою форму каждый раз, как на него смотришь и то, что я вижу, как оказалось, зависит от того, каким именно я хочу его наблюдать. Что изменилось с того самого момента? Почти ничего. А самое главное крылось в полной неизвестности – я совершенно ничего не помнила, однако, слепо уверовала в реальность настолько, что теперь даже не могу понять, почему столько времени не испытывала к ним отвращения.
Ибо настолько очевидное практически невозможно пропустить мимо внимания ненамеренно – вся проблема заключалась в том, под каким углом я смотрела и насколько сильно отличался он от нынешнего.
Почему одно и тоже действие вместо того, чтобы приносить спокойствия стало причиной бега? Я не могла ответить, но и не исключала, что просто имела неудачу соединить все собственные ощущения в единую картину, не довольствуясь её лоскутами. Получилось, что смешать себя с внешними проявлениями невозможно. От этого я и решила уйти. Сбежать от несоответствия.
Большую часть ночи я провела «курсируя» по наиболее загруженным улицам, чтобы не было страшно. Даже здесь я неосознанно старалась не подвергаться излишнему риску, поскольку ничего не желала и не имела конкретных намерений. В какой-то мере можно обосновать такую насторожённость обыкновенной привычкой.
О чём я думала? Да, собственно говоря ни о чём. Мысли обходили меня стороной. Но это не было побегом от проблем. Наоборот, пробежкой с целью найти их как можно больше, чтобы не осталось возможности повернуть время и события вспять. Не повод и не поиски «толчка» к чему-то особенному, я лишь хотела поменять свою жизнь, не понимая, как именно и используя такой странный способ. Вероятно, я слишком поздно узнала, что мой внутренний стержень, состоящий из характера, желаний и самомнения был слишком тонок – момент разрушения оси оказался незамеченным, ровно, как и тот факт, что остановился и ротор, придававший мне чёткую направленность, который вращался благодаря стержню. И на поиски нового, похоже, собралась не вовремя и не с тем набором поисковых инструментов – кто бы подумал, что внутри меня должно быть что-то такое, что сможет руководить мною, если я останусь в одиночестве. Я всегда считала, что решение можно принимать только если их кто-то замечает и одобряет.
Рано или поздно меня всё равно бы поймали. Это даже не обсуждалось и казалось совершенно очевидным, но только такими решениями я могла добиться того, чтобы впоследствии замкнуться в себе самой, а со стороны это выглядело бы, как нечто совершенно логичное и соответствующее ситуации. Да, я думала, что не желала жалости со стороны, но это обозначилось, как очевидная ложь. Если бы кто-то и посмеет сделать попытку сблизиться со мной теперь, то я оттолкну – не желаю больше наступать на одни и те же грабли, но, в некоторой степени, мне будет приятно, если они станут замечать, насколько мне плохо. Скорее всего, под влиянием слепого эгоизма. Это моя месть самой себе, чтобы спастись?
Из-за этого неожиданный звонок таким и оказался на самом деле. Я не хотела ни с кем говорить и даже заметь знакомого, с стопроцентной гарантией, вне зависимости от его или её действий ушла бы подальше, пока не поздно. И всё же не могла не посмотреть на абонента по ту сторону операторской вышки.
Знать заранее от кого идёт вызов – не такая и плохая штука, впрочем, не в моём случаи. Но и не взять я не могла, поскольку… Нет, зачем я согласилась вести ненавистный диалог понять так и не удалось. Обыкновенный интерес и любопытство, собственное желание обещавшее нечто из той категории, почему я могу считать себя жертвой, или же жажда новой информации, не отлепившаяся от меня даже в таком отрицательном положении? Всё равно я могла бы и сбросить вызов, коль русло разговора будет не тем, какое хотелось мне.
Кого ты обманываешь? Это побег от проблем, пускай и путём создания других. Согласись, что тебе только и надо, чтобы почувствовать себя в шкуре выброшенной на улицу кошки. Сильной, независимой, обиженной, но от того и уязвимой.
Может быть, я согласилась встретиться только потому, что брат оказался неожиданно настойчивым. А, возможно, по старому желанию. Это как страх высоты – иногда достаточно встать на стул, чтобы заметить, что вдруг захотелось с него спрыгнуть. Зачем? Ведь так страшно стоять на краю, ощущать животный трепет перед обрывом, но невольно сдерживать себя от того, чтобы сильнее приблизиться. Удивительно, но страх тут заменялся интересом.
Почему так происходит? Мало кто будет поступать точно также, заметь он грозно настроенную собаку и уж наверняка не подойдёт ближе к разъярённому льву только из-за внезапно возникшего интереса по поводу его внешнего вида. Из-за чего высота столь особенна? Из-за чего люди желают взобраться как можно выше?
Я не стала делать на счёт этого серьёзные заявления, но мне показалось, что ответ чрезвычайно прост и от того становится правдивым – мир с точки зрения выше, чем собственный рост перестаёт казаться привычным. Да, я, взбираясь куда-то, я продолжаю понимать, что нахожусь во всё том же самом измерении, но подсознательно не могу это принять. Да, я понимаю, что, спрыгнув с табуретки упаду на пол, но для подсознания это не очевидно – оно видит мир совершенно другим, от того и желает ощутить новое, ровно так же, как и когда заставляет поступить вопреки «нельзя» – вдруг от него что-то скрывают.
Вот поэтому я и согласилась принять вызов. Захотела испытать новые ощущения, посмотреть, а что случится, даже если и заранее знала ответ.
В динамике зазвучал совсем не его голос. Он у него почти всегда размеренный и не выражающий каких-либо эмоций. И тут… Сомнений нет, что не знающий наш язык человек, если бы он попал в его руки, так и не смог бы определить, что с ним хотят сделать лишь по интонации голоса и мимике. Разница между злым и «обычным» братом могла проявиться только в произносимых словах или же, на крайний случай, в том, что он сам желал показать. Других вариантов не было.