Страница 9 из 26
Добробог? — удивился Лютень. — Отдаёшь его?!
— Отдаю, — нехотя кивнул ведун, сердито дёрнув себя за длинную, до колен, бороду. — Добробог, пойди сюда!
Огромного роста, могучий и больше всего на своего предка — Великого Медведя похожий муж, скорее — юноша подошёл и встал подле старика. Коротко, блюдя достоинство, склонил голову перед князем. Тут же распрямился и меховая безрукавка, сшитая из шкуры медведя распахнулась на широкой груди, обнажив могучие пластины мышц. Не ведуном бы Добробогу быть — воином!
— Здрав буди, княже, — у ведуна и голос больше походил на рык. — Клянусь Родом служить тебе верой и правдой!
— Верю, — кивнул Лютень. — Веди своих молодцев на мой струг. Там, вроде, есть ещё место!
— Нам много не надо, — возразил ведун, обернувшись на своих товарищей, таких же могучих и звероподобных.
— Добро, коль так, — кивнул князь. — Иди!
Добробог, коротко поклонившись напоследок, махнул рукой и повёл своих ведунов на корабль. Лютень вновь обернулся, ища жену с сыном…
— Скажи слово, княже! — вновь сменил ход его мыслей ведун. — Люди ждут. Твой род ждёт!
Лютень обвёл взором берег. И впрямь, ждут… Даже затихли, плач почти прекратился и воины, всё ещё идущие и садящиеся на ладьи и струги, насады и кочи, шли сейчас почти в полной тишине.
— Други мои и братья по крови! — высоко подняв руку, в которой сам собой оказался меч, громко сказал Лютень. — Мы уходим на бой, и многие, наверное, не вернутся. На то война и война… Ждите нас! Ждите, и мы, зная это, будем сражаться так, чтобы позор не пал на память предков наших, чтобы потомкам не было стыдно поминать нас! Так, как мы поминаем Грома Холмгардского! Как поминаем воина Яра Торгардского!
— Мы верим в вас! — немедленно ответил ведун Добросвет. — Слава Светлым Богам!
— Слава Светлым богам! — хором ответили князь и народ.
— Слава Сварогу! — продолжил ведун, возвышая голос.
— Слава Сварогу! — единый стон тысяч голосов.
— Слава Роду! — уже почти кричал Добросвет.
— Слава Роду! — кричали в ответ люди.
В народе началась замятня. Матери, плача и не стыдясь слёз, поднимали детей вверх, показывали витязей. Воины расправляли плечи и шли на корабли с песней. Те, кто уже сидел, подхватили песню и вскоре старая боевая мелодия сотнями и тысячами глоток выводилась над мёртвой водой гавани. Её подхватывали всё новые и новые воины и даже женщины и те, кто оставался… Песня звучала гимном Сварогу и — сейчас больше — Перуну. Песня возжигала в жилах кровь и звала на подвиги, на бой и славную смерть. Ибо что может быть лучше и слаще для мужчины, чем смерть в бою, когда удаётся отомстить за погибшего мигом друга. А лучше — заслонить его от смерти. Пусть даже ценой собственной жизни. Ибо смерть — лишь миг высшей славы, а жить в бесчестии придётся долго…
Князь всё же не удержался, обнял ещё раз сына и жену, тряхнул за плечи обиженных и униженных Любослава и Тверда, низко поклонился перед Добросветом… Всё. Больше тянуть нельзя. Лютень бегом, не оглядываясь более, взбежал по сходням на борт "Лебедя" и огромный струг, повинуясь слитному движению дюжин гребцов, плавно отвалил от причала. Князь больше не оборачивался. Всё что надо было сказать, было уже сказано. О чём ещё можно говорить? Долгое прощание — лишние слёзы. Он так и не обернулся до тех пор, пока его струг — первым из всего ключа, не вышел за пределы гавани…
3. Ярослав и Тилла. Латырского море. Борт струга "Шатун", 23 день Липеца. Вечер
Ярослав так умотался за время подготовки к походу, что, как только его струг, носящий имя "Шатун" вышел в открытое море, завалился спать. Грести сейчас не требовалось — дул сиверко и корабли шли под парусами. Все эти сотни и сотни боевых и торговых кораблей, на которых плыли двадцать тысяч воинов. Ну, почти двадцать — княжеская тысяча, городовой полк Холмграда, дружины острожных кметей да ополчение смердов. Почти двадцать тысяч и наберётся. Наверное, со стороны это выглядело величественно и страшно — почти две тысячи кораблей и ладей под белыми парусами, медленно вспарывающих своими острыми носами тёмно-свинцовые воды Латырского моря. Ярослав не стал любоваться. И видеть уже доводилось, пусть и в меньшем числе, и спать слишком хотелось.
Так и проспал до самого вечера. До того мига, когда Коло уже укрылось за виднокраем, а Влесово Колесо ещё не осветило море своим мертвенно-бледным светом. И даже звёзды лишь только начали загораться на небе… Тогда его разбудил верный Яросвет:
— Вставай, набольший воевода зовёт!
— Что за… — пробормотал Ярослав, но сам уже вставал. Набольший воевода Радовой, брат князя, слыл среди воинов крутонравым и вряд ли стерпел бы ворчание или неповиновение. А на таком небольшом корабле, как струг, всё видно и слышно…
Пришлось натягивать сапоги, спешно приводить себя в божеский вид. Немного же времени прошло, прежде чем сотник уже замер перед Радовоем — вытянувшись в струнку и придав роже соответствующее выражение.
Впрочем, непохоже было, чтобы Радовой собирался его за что-то распекать. И сотня, и сам струг были готовы к походу, снаряд и кони размещены удачно. Не за что было ругать сотника Ярослава!
— Ты мне кажется жаловался, что знахаря у тебя в сотне нет? — вдруг спросил воевода, явно сам смущённый своим вопросом.
— Так, воевода, — ответил Ярослав. — Ждан, конечно, заменяет его… Но он лишь малые раны залепить может. А перелом там или, упаси нас Род, рану в живот, ему залечить не под силу!
— Ну, тогда радуйся, — улыбнулся Радовой. — Нашёл я тебе… ведуна. Травник из лучших! Пожалуй, даже в дружине князя нет такого… м-да!
Ох и не понравилась Ярославу его улыбка.
— Ну да, — вольно, как можно разве только ветерану в разговоре со своим командиром, возразил Ярослав. — Это кто ж может с Перваком Твердичем сравниться?
— Эй, травник! — окликнул воевода, почти не пряча ухмылку.
Ярослав услышал за спиной смешки воинов, резко развернулся… и не сдержал удивлённого возгласа. Тилла, одетая в доспех, с тяжёлым мечом у пояса и сумкой травника через плечо выглядела, может и воинственно. Вот только Ярослав, как и любой муж, предпочитал видеть женщину в понёве и убрусе. Ну, или если девка, а не баба мужатая — с косой. Тилла же, правильно рассудив, что под шлем косу не упрячешь, обрезала волосы по плечи и выглядела сейчас странно. Вроде и не баба, но точно — не мужик.
— Ты что здесь делаешь? — осипшим голосом, в котором любой бы прочуял злость и растерянность, спросил Ярослав. — Что ты, девка, делаешь на боевом корабле?!
— Постой, сотник! — одёрнул его Радовой, уже неприкрыто веселясь. — Ты что ж своего боевого товарища честишь?! Тилла отныне — травница твоей сотни… И не перечь! Сам князь дозволил!
Тилла, смущённая поначалу, внезапно заговорила — жарко и обиженно:
— Кто лучше меня травы ведает? Уж точно не Ждан! Кто Живу умолит не дать воину уйти? Я! И в бою обузой не буду. У тебя в сотне, Ярослав-сотник, мало кто так стреляет из лука, как я! Может, и вовсе никто!
— Я сказал: нет! — резко возразил Ярослав, на миг забывшись.
— А я сказал — да! — вдруг громыхнул за спиной резкий и жёсткий голос Радовоя. — Я лично Тиллу проверил. Девка умна, добрый стрелок и хороший травник… травница. К тому же, кощуны ведает и рассказывает интересно. Она пойдёт с твоей сотней… Но если в первом бою хоть малость подведёт, можешь изгнать её к лешим! Я против не буду.
— То есть она будет в моей власти? — жестоко улыбнувшись, переспросил Ярослав. — Так, воевода?
— Так, — ещё не понимая, к чему тот клонит, подтвердил Радовой. Зелёные глаза ярко сверкнули в звёздном свете.
— А сейчас?
— Ну, если ты принял её под свою руку… — Радовой, кажется, некоторое время колебался, прежде чем ответить.
— Травник, быстро за борт! — резко приказал Ярослав, стараясь на Тиллу не смотреть. — Ну, что стоишь?!
— Сотник… — начал было Радовой, но замолк, поняв.