Огненный дождь

— Ярослав! — голос несомненно принадлежал молодому да раннему Ждану, одному из лучших воинов его сотни. — Сотник!..

— Чего тебе? — спросил Ярослав, отрываясь от четвёртого кряду пересчёта запаса стрел, что заняли один из трёх положенных сотне возов. Впрочем, на возах припас довезут только до корабля. И на возы же сложат, когда придут в Торгард. Торингские возы.

— Сотник, тебя в терем зовут! — доложил заметно запыхавшийся воин.

— Князь?

— Да нет, — Ждан пожал плечами. — Мне отрок передал, мол, на гульбище надо идти!

— Так — князь, — удивился Ярослав. — Он же там любит бывать!

— Не князь, — упорно замотал головой дружинник. — Чего бы тогда столько тайны?

— Тилла, что ли, — тревожно нахмурив лоб и поспешив в означенное место, пробормотал на ходу Ярослав. — Давно я не видал её!

И впрямь, давно… С того дня, когда на днище ушкуя они подчинились воле Лады или, что вернее — Леля, минуло больше двух седмиц. А вернее — четырнадцать полных дней. И он не горел особым желанием, и сама Тилла, хоть и мелькала пару раз где-то неподалеку, не подходила и не заговаривала. Яросвет, трепло толстопузое, клялся, что она побледнела ликом и вообще опала с лица и фигуры. Но шутил, обычно находясь на некотором отдалении. Рука у сотника всегда была тяжела, а вот с чувством юмора… тоже какое-то тяжёлое оно у Ярослава!

— Стой! — преградили сотнику дорогу двое рослых, как на подбор огромных гридней из третьей, кажется, сотни. — Слово скажи!

— Я те дам, слово! — рыкнул Ярослав. — Так дам, даже "мама" сказать не сможешь. Пошёл прочь!

Ярослава знали. И знали, когда с ним можно упереться, а когда лучше отступить. Сейчас как раз такой случай был — когда требовалось отступить. Гридни и отступили.

На гульбище было пусто. Никого на все десять шагов длинны и три — ширины. Ни единой души.

— Эй! — на всякий случай окликнул сотник. — Есть тут кто?!

Тишина в ответ…

Ярослав нахмурился. Ждан не мог пошутить, воин был может и взбалмошный, но в общем — надёжный и преданный. Тогда — кто?

— Сотник Ярослав, — раздался удивлённый голос за спиной. — Ты что здесь делаешь?

Не голос — голосок, серебристый перелив птички-соловушки. Руки Ярослава, до того упёртые в раздражении в бока, медленно обрушились вниз. Колени задрожали а с лицом происходило что-то, недостойное воина. Кажется, он одновременно пытался улыбнуться и не напугать своим зверским оскалом самую нежную и ласковую девушку на свете.

— Княжна Умила, — робко рокотнул он, сейчас особенно ясно осознавая, насколько его грубый голос не совестим с её — нежным. — Ты здесь?

— Где ж мне ещё быть, как не тереме моего брата? — удивилась та, пристально разглядывая сотника своими огромными зелёными глазами а пальцами незатейливо перебирая длинную, ниже пояса опускавшуюся в покое рыжую косу. — Я пока ещё замуж не пошла, перед Ладой не вставала. Л

ю

бого за руку не брала!

— Это ты меня звала? — хрипло спросил Ярослав.

— Я? — удивилась поначалу Умила. — С чего бы это?.. Да, я! Вы ведь сегодня уходите?

— Да!

— На войну… Страшная будет война?

— Да, — тихо повторил Ярослав.

— И многие погибнут…

— Род на то нас и создал, княжна, — возразил Ярослав. — Нам надо жить и умирать со славой. А какая слава, если б мы отказали обижаемым в защите? Позор для нас!

— А ты… ты тоже можешь погибнуть? — совсем тихо, потупив свои прекрасные глаза и заалев ликом, спросила Умила.

— Я — воин! — всё ещё не понимая, куда клонит княжна, возразил Ярослав. — Конечно, и я могу.

Наклонись… И закрой глаза! — велела вдруг княжна.

Ярослав, почему-то вспыхнув лицом тоже, послушно закрыл глаза и наклонился. Замер в ожидании невесть чего, и кровь взбурлила в жилах. Да в голову лезли мысли совсем не священные. Потому и испытал некоторое разочарование, когда на шею ему лёг твёрдый кожаный ремешок, потом губы обожгло то ли ветерком, то ли лёгким поцелуем её, пахнущих малиной губ… И лишь лёгкий цокот каблучков известил, что княжны уже нет рядом, да когда сотник раскрыл глаза, пришла безрадостная в том уверенность. А может, то был сон? Нет, на шее ощущалась новая тяжесть и Ярослав поспешно сунул руку за отворот рубахи — оберег. Священное Коло Сварога — круг с четырьмя изогнутыми лучами, могучий оберег и славный дар любви. Любви?..

Ярослав заполошно огляделся. Нет, никого нет и вряд ли кто сейчас смотрит наверх, так что вряд ли стоит опасаться, что всё раскроется. Да и чем накажет князь? Пошлёт в самое пекло? Так он, Ярослав, смерти и впрямь не боится. Тут только заметил ещё один свёрток. Тот лежал, скромненько прислонённый к опоре, и вроде бы невзначай там оставленный. Вот только содержимое стоило почти столько же, сколько его меч — рубаха из обояри, яркого скарлатного цвета. Такая и стрелу в тело не пустит, и рожно копья. И кровь на ней не так видна…

Ярослав вздохнул и на миг прислонился к стене, прикрыв глаза. Губы до сих пор ощущали вкус её губ, перед глазами стояло лицо… А может, ничего всё же не было? Да и что было-то? Ну, подарила воину рубаху да оберег. Все дарят. Только не тайно. Ну, поцеловала… Да полно, был ли поцелуй?

Так ничего для себя и не решив, Ярослав оторвался от стены и медленно, улыбающийся и удовлетворённый спустился во дворе.

— Кажись, девку намял! — поделился один гридень, до сих пор ощущавший дрожь в коленях, с другим.

— Этот мне Ярослав, — как взрослый вздохнул другой, которому едва минуло восемнадцать и который почитал себя настоящим витязем. — Везде поспеет!

2. Холмградская гавань. 23 день Липеца. День

Прощаться с уходящими на войну воинами, большинство начало ещё дома. Потому в гавани бабы успели разреветься, орали громко и отчаянно. Народу вообще много пришло — и Холмград был городом большим, и из посадов, даже из дальних весей и острогов пришли и приехали родичи. Провожали, как и положено на Родянской земле — с песнями, с подначками остающимся, с обещаниями ждать… Мальчишки, которых разумеется было тьма тем, гроздьями висели вдоль крепостных стен, на ветвях деревьев и на башнях. На крышах сидели, как их оттуда не гоняли.

Князь Лютень, молодой и красивый, в дорогой броне, с непокрытой пока головой, прощался с женой на пирсе, в нескольких шагах от сходней на "Лебедь", огромный свой струг, над которым пылал огнём скарлатный стяг с поднявшимся на задние лапы, оскалившим пасть медведем. Княжеский стяг… Лютень торопился, но сейчас было то время, когда торопиться не стоило. Потому он терпеливо выждал, пока слёзы княгини оросили ему всю грудь, пока боярин Любослав, остающийся престолоблюстителем и опекуном юного Изяслава напутствовал его на дорогу.

Потом князь обнял и самого Изяслава. Поднять на руки, подкинуть, как хотелось бы, не посмел. Сыну — двенадцать, он уже отрок, способный на многое и много умеющий. На коне скачет не хуже многих дружинников, меч на поясе настоящий, только самую чуть покороче отцовой скьявоны. И кольчуга. И шлем, на самые брови надвинутый, серебряным княжеским венцом украшенный…

— Держись, сын, — прошептал князь тихо, встав перед ним на колено и глянув глаза в глаза, строго и с надеждой. — На тебя стол свой оставляю и род. Я верю в тебя, сын! Если что, на боярина Любослава всегда положиться можешь. На воеводу Тверда, я его пока в Холмград вызвал, на ведуна нашего, Добросвета! Помни только, войска у тебя немного осталось, потому воевать не стоит даже с норлингами. Но и слабину с ними не давай! Сомнут… Ну, да на родовичей наших положиться всегда можешь… Держись, сын. О матери заботься!

— Княже, — отрывая его от разговора с сыном, раздался над головой старческий, надтреснутый и недобрый голос ведуна Добросвета. — Княже!

— Что тебе, отче? — обернулся тот с явным неудовольствием. — Что сказать хочешь?

— Ты просил у меня ведунов. Мол, волшба базиликанцев должна отпор получить… Держи! Вот эти шестеро — лучшие, что у меня есть! Ратан, Медведко, Рыс, Роговой, Улеб. Старшим у них пойдёт — Добробог!