Огненный дождь

Тилла на миг взглянула на Ярослава, не понимая и не веря своим ушам. Её голубые глаза раскрылись широко — шире некуда.

— Приказ сотника — закон для тебя! — резко сказал Ярослав. — Прикажу со стены крепостной прыгнуть, прыгнешь! Прикажу… любой мой приказ должен быть для тебя законом! Нет — не держу тебя!

В следующий момент, закусив губу и быстро развернувшись, она бросилась к борту, увернулась от рук Яросвета и вспрыгнула на торчащее наружу весло. Как раз между двух убранных внутрь…

— Стой! — громко сказал Ярослав. — Кончено.

Тилла обернулась и сотник со смущением заметил слёзы в её глазах.

— Кончено, Тилла, — миролюбиво сказал Ярослав. — Я беру тебя… травница!

— Но я ещё не прошла испытание! — возразила девушка. И, сильно оттолкнувшись, прыгнула за борт. Только выступки мелькнули в свете одинокого факела…

За бортом громом раздался плеск, дружинники толпой бросились смотреть и кто-то, кажется Третьяк, ахнул:

— Утопла девка!

— Дура!.. — зло выплюнул слова Ярослав, расстёгивая пояс и первым махнул через борт. Следом за ним в воду прыгнули ещё несколько воинов…

Вообще-то плавать в воде в доспехе — занятие не из простых даже для опытных воинов. Булатная кольчуга легка, но в воде металл сковывает движения, мешает двигаться быстро и утомляет руки сверх всякой меры. Потому в воде и под водой дружинников с детства учат плавать по-особому. Но то — в воде дневной, светом Коло просвеченной, прогретой… В тёмной, ночной воде, наверное, другие боги властвуют. И потом… тут — открытое море!

Мороз пробирал до костей. Перепуганный, Ярослав набрал побольше воздуха в лёгкие и нырнул. И — не узрел дна. Чёрная ночь вокруг кораблей была черна и на глубине. Здесь даже страшнее было. И темнее. Рядом нырял Ждан, чуть поодаль — Третьяк а дальше, кажется… Нет, не кажется — сам Радовой нырнул! И если Третьяк и Ждан остались поверху искать в надежде, что удержится, Ярослав и сам воевода пошли вниз. Девка, как бы сильна не была — а не зря равняла себя с витязями княжьей тысячи, в доспехах должна была пойти на дно как камень. Или — топор без топорища.

Даже когда воздух начал заканчиваться, и всей душой тянуло наверх, Ярослав продолжал кружить на глубине, до рези в глазах всматриваясь в дно… Всплыл в отчаянии, чувствуя, как у защипало в глазах. Уже не от солёной морской воды — слёзы скопились…

Свежий, прохладный по ночи воздух ударил в лицо обжигающе. Ярослав резко вздохнул, вдохнул свежую струю и даже услышал скрип ссохшихся, а теперь расправляющихся вновь лёгких. Рядом, через мгновение самое большее вынырнул Ждан. Поодаль — Радовой. Последним — Третьяк… Все — мрачные, одинокие, злые…

— Убил девку, растяпа! — рявкнул на сотника Радовой, злой до бешенства, с побелевшими от ярости белками глаз. — Ты ещё ответишь мне за это!

— Ну и отвечу! — впервые огрызнулся Ярослав. — Подумаешь… Тилла умерла, вот где беда! Как я Мирону в глаза посмотрю?! Да и вообще…

Про чувства Тиллы к сотнику не ведал только слепой и глухой, так что воевода замолк, тяжело отдуваясь.

— Ну, что там? — крикнул с ладьи Яросвет. — Нашли?

— Нет ещё! — ответил Ярослав и набрал в лёгкие побольше воздуха. Рядом то же самое делали Ждан и Третьяк. Радовой — воевода опытный и понимавший, что пустая трата сил и времени к добру всё равно не приведёт, мешать им не стал, но и сам не пошёл. Махнул рукой, приказывая спустить со струга верёвку и забрался по ней на борт…

Ярослав и два его дружинника на этот раз плавали до тех пор, пока лёгкие не начали лопаться от напряжения, до звона в ушах и кровавой пелены в глазах. Потом — вынырнули и уже с осознанием, что всё кончено, Ярослав выплюнул вместе с водой первый стон:

— Тилла, Тилла… Эх, дурёха!

— Ты сам виноват! — набросился на него Третьяк, хоть и здоровый вой, но с трепетной и нежной душой. — Эх, сотник! Такую девку сгубил!

— Эй! — раздался за их спинами глуховатый, но живой и полный искреннего сочувствия голос. — Потеряли кого, витязи?

Ярослав чуть под воду не ушёл, а всё тот же Третьяк, человек искренний и простой, взвыл от ужаса и погрёб к медленно проплывавшему неподалеку стругу. Видимо, решил, что говорила с ним берегиня или вовсе морская дева…

— Тилла?! — линем развернувшись в воде, потрясённо воскликнул Ярослав. — Ты что, живая?

— А что, не похожа? — удивилась та, висевшая на спускавшемся с кормы конце как рыба на крючке-самолове. Даже обвязалась, похоже. — Или ты меня за дурёху сопливую принял? Так я топиться не буду!

— Тилла, — счастливо прошептал Ярослав, выплёвывая изо рта воду и гнилую водоросль. — Я сейчас сам тебя утоплю!

Он и впрямь сдержал слово а Тилла то ли не поверила, то ли побоялась отцепиться — так и ушла под воду с распахнутым для крика ртом, разметав не покрытые шлемом или платком волосы как водоросли. Золотые водоросли…

Вынырнула. Выкашляла, выхаркала воду, изумлёнными глазами уставилась на Ярослава:

— Ты меня утопить мог! — в голосе поляницы, кажется, проскользнули обиженные нотки. Даже слеза.

— Следующий раз против воли пойдёшь — точно утоплю, — заверил Ярослав. — Марш на корабль!..

4. Лютень и Добробог. Борт княжеского струга "Лебедь". 23 день Липеца. Ночь

Замятня на струге брата не могла пройти мимо очей князя Лютеня. И не прошла. Почти час, что "Шатун" стоял на месте и догонял потом ключ, Лютень тревожно, до боли в глазах, всматривался в темноту. Но нет, факела на клотике — на самой верхушке мачты, не было. Значит, Радовой не встревожен. А потом "Шатун" настиг "Лебедя" и пошёл с ним борт о борт. Вёсла, на которых догоняли, воины сотни Ярослава убирали с шуточками и прибауточками. Выходило, ничего страшного на их струге не случилось.

— Что стряслось? — сложив ладони лодочкой, прокричал Лютень, высматривая среди суеты на "Шатуне" младшего брата.

— Ничего особенно! — ответил тот, в отличии от князя, не особо и напрягаясь. — Человек за борт вывалился. Уже поймали и лещей надавали… Чтобы в другой раз неповадно было!

— Ага, — проворчал, нисколько не веря, Лютень. — Перейдёшь поснидать?

— Нет, — возразил брат. — Я со своими!

Вот это было прискорбно. Лютень давно уже понял, что там, где брат — веселье… И за столом — тоже. Радовой ни разу не выдерживал тишины и покоя, всё время что-то рассказывал, кощунов же, старых и вновь написанных, знал преизрядно. Впрочем, время было уже позднее, даже Влесово Колесо клонилось к третьей четверти. Лютень решил, что тихий ужин — как раз то, что ему нужно. И жестом велел Мирону, в таких делах сноровистому и умелому, сварганить по-быстрому скатерку со снедью. Пошли Ратшу, и меченоша наверняка застрянет у первого же кощунника, либо окажется, что по пути заглянул в княжью оружейню и там зацепился хитрым носом за меч или саблю. Или копьё или щит… Ратша — воин, а не слуга. Мирон, хоть столь же родовит, — слуга а не воин. Ему бы ключником быть… А станет — воином. Воевода Тверд, пусть и остался в Холмграде, оберегать стол и род, самого князя молитвенно просил сделать из младшенького сына воина. Ну, и старшие братья присмотрят. Первак — лучший во всём войске травник, гордость отца, понимающего, что не мечом единым сильно войско. И Яробуй, в свои двадцать три весны — витязь в княжеской полусотне, в бою — первый. И на пиру. И с девками… Ярый, свирепый, похожий больше на медведя, чем на человека. При всём уважении к Перваку — любимец отцов, похожий на него как две капли… Ах, да! Ещё и сестрица увязалась. Тилла чуть ли не на коленях валялась, роняя свои девичьи честь и достоинство, но своего добилась. Он, Лютень, не выдержал укора в глазах жены, согласился, что Тилла может попросить кого-то из сотников, нуждавшихся в травнике, взять её. Таких на удивление мало было в войске. Сам Лютень знал двоих: Ярослава и Короча из городового полка. Скорее — Ярослав. Они с детских лет друзья, вряд ли осмелится отказать…

— Мыслишь, княже? — прервал его думы мало похожий на человеческий голос ведуна, и огромная фигура его заслонила даже слабый свет Влесова Колеса. — То — дело достойное правителя.