Страница 11 из 26
Лютень очнулся, и с удивлением обнаружил, что Мирон и впрямь споро собрал то, что вряд ли можно было назвать лёгким ужином. Скорее уж — маленький пир для одного-двух человек. Притом самих отроков не было.
— Я их отослал, — пояснил Добробог, спокойно усаживаясь против него и столь же спокойно беря из глубокой деревянной мисы куриную ногу. — Надо поговорить, княже!
Лютень нахмурился. Ведунов он уважал, но когда они переходили грань между почитанием и властью, ему это не нравилось.
— Прости, княже, — видимо, почуяв что-то, сказал ведун. — Отвык, в лесу-то… Я недавно ведуном стал. До того — четыре года в Ведунской пуще. Знаешь, княже, как-то не до церемоний там. Побродишь бок о бок с берами, так вовсе забудешь, с какой стороны ложку брать и куда её совать!
— Вы что, впрямь там с берами живёте? — недоверчиво глянул на него князь.
— Всякое бывает, — возразил Добробог. — Кто-то ломается, с Предками по уму и силе духа равняется. Выживают немногие. Из десяти двое — это редкость. Один из дюжины, из полутора. Потому так много туда уходит и так мало остаётся, княже!
— Ты — выжил, — тихо сказал Лютень.
— Я — да! — согласился Добробог. — Теперь, прости за похвальбу, сильнее меня нет ведуна. У нас в роду — точно.
— А с базиликанцами справишься? — спросил Лютень о том, что давно его мучило. — Ты молод… Может ведь так быть, что не хватит опыта?
Ведун впервые ответил не сразу. Сомнения его, страдания не поддающиеся описанию, видны были невооружённым глазом. Потом ответил:
— Не ведаю, княже! Не знаю, что за чудища нас ждут.
— Драконы, — неуверенно ответил Лютень. — Это что-то вроде тех змеев крылатых, про которых наши кощунники поют. — Огнём дышат, размером с телегу и даже с две! Когти как сабли, зубы как кинжалы…
— Дракон — тоже зверь, — пожал плечами ведун. — Его можно ветром сбить, стрелой или камнем… Тут даже магия не нужна, можно и оружием простым. Но… Я попробую, князь Лютень. И я, и мои ребята. И уж точно, ты не будешь краснеть за нас!
— Верю, — улыбнулся Лютень примиряюще. — Давай есть! Брюхо подводит после такого дня…
Где-то полчаса трапезовали, как и положено голодным мужчинам — сначала сметая всё без разбору, потом неспешно смакуя самое вкусное, потом… потом через силу доедая то, от чего отказаться было нельзя. Ну, и запивая всё это добрым холмградским пивом мастера Ошкуя. Пиво было вкусное, терпкое и ароматное. Под конец даже Влесово Колесо стало светить ярче и добрее…
— А скажи мне, ведун, — вдруг сказал князь. — Ты сам веришь, что наши предки — медведи… тьфу ты, беры! Что и мы когда-то волей Рода зверями были!
— Верю, — тихо ответил ведун. — Я жил с ними, вспомни! Жил и ведал, как живут. Посмотри на меня сейчас! Сильно ли я отличаюсь от бера ликом? Вряд ли… А многие, сам говорил, со зверями жили, в одной берлоге спали! От печёного да жареного отказывались, ибо костёр разводить ленились а потом и боялись! Они — чем отличаются от зверей? А я убил однажды человека, который себя волком вообразил! Нет, не перемётывался, но лишь бегал на четвереньках, шкурой укрывшись, да выл на Влесово Колесо! И потом… Княже, да ты зри на нас! Мы здесь, на Полуночи, как беры зимой в спячку ложимся. Из избы наружу только по большой нужде! Лежим, лапу сосём! А среди медведей есть шатуны… это — что-то вроде ведунов звериных. Они снег видят, страдания переносят… Как люди! И умны, сволочи! Можно десяток обычных медведей завалить — не трудно. Но если шатун…
— Понятно, — улыбнулся Лютень. — Ты хорошо рассказываешь, ведун! Гляжу, и умно…
— Этому нас уже после учат, — ответно оскалил крепкие звериные клыки Добробог. — Как и говорить. И есть по-человечески… Только не у всех уже получается. Вон, Медведко… Он уже и не человек почти. Но — выдержал. Из леса вышел в срок. В бою — зверь зверем! Притом — хитёр как бер, заклинаний всяких ведает много…
— Бр-р! — передёрнул плечами Лютень, вспомнив заросшую волосом рожу Медведко. — Не хочу быть ведуном. Ни за что не хочу! Это если б я ежом родился, в кого бы я превратился?!
Ведун захохотал и голос его, больше похожий на медвежий рык, пророкотал над всей палубой…
5. Ярослав и Тилла. Борт струга "Шатун". Рассвет 24 дня месяца Липеца
Спать не хотелось — выспался за ночь, да ещё и взбодрился во время ночного происшествия. Ярослав удобно устроился у огромной головы ошкуя на носу с небольшим лагуном пива и шматом холодного мяса, наложенном заботливым кашеваром на полть хлеба. Кусок был огромен, в рот влезал с трудом и требовал, чтобы его запивали. Приходилось запивать, а поскольку обнача сотник с собой не прихватил, то прикладываться пришлось прямо к кранику, ввинченному заботливой рукой в донышко. Не слишком удобно, но пиво было вкусное. А ради вкусного пива можно на многое пойти…
— Пьянствуешь, сотник? — раздался за спиной знакомый, слегка хрипловатый голос и Ярослав недовольно нахмурился. — Ты пей, пей! Не стесняйся. Я тебе мешать не стану…
— Ты ведь всегда мечтала увидеть восход Коло в море, Тилла, — мягко сказал Ярослав. — Так вот, он уже наступает!
— Гонишь? — голос Тиллы дрогнул, выдавая нешуточную обиду. — Почему?
— Да не гоню, — поморщившись, возразил Ярослав, даже подвинувшись немного, чтобы и травница могла уместить рядом свою обширную задницу. — Говорю, если ты вдруг забыла. Я не обижусь, если уйдёшь!
— Я не уйду, — возразила Тилла. — Подвинься ещё немного.
Она уселась бок о бок, так же как и он свесив ноги в аккуратных, даже изящных выступках за борт, рядом с косматой, изящно вырезанной мастером гривой медведя.
Помолчали.
— А помнишь, вот также сидели лет этак двенадцать назад! — с необыкновенным воодушевлением сказал вдруг Ярослав. — Только не на струге, на городне крома!
— Помню, — тихо ответила Тилла, опустив низко голову. — Одиннадцать лет назад это было. Я всё помню. И клятву, что мы тогда дали — помню!
— Тилла! — нервно рассмеялся Ярослав. — Какая клятва?! Мы дети были! Мне — тринадцать, тебе — десять. Та клятва давно быльём поросла. Я забыл те слова!
— Но не я, — возразила Тилла. — Разве не убедился, что я себя для тебя сберегла? Как и поклялась тогда перед Ладой. Ты… Нет, если ты не помнишь, и я тебе напоминать не стану!
— Я обещал тебе хранить верность, — глухо, не глядя на неё, ответил сотник.
— Помнишь всё же, — тепло, судя по голосу, улыбнулась она. — А ведь говоришь! Я тоже — помню. И разве так трудно блюсти себя? Я ведь не говорю про девок норлингских, что ты прошлым годом брал в горде того ярла? Это — другое. Это — в горячке после сражения. Главное, чтобы сердце было свободно. Или занято. Мной…
— Тилла! — трудно сказал Ярослав, и впрямь не зная, как начать.
— Молчи, — её далеко не нежный и хрупкий палец, солёный и с обгрызенным ногтем, прижался к его губам. — Молчи, не говори! Я видела рубаху на тебе. Такую ты не стал бы покупать сам. Слишком ярка. Такую могла подарить лишь женщина. Из знатных. Молодая и глупая… Нет, я ведаю — шёлк спасает в походе и сражении. От насекомых сберегает и от стрел… слегка… И всё равно она — дура! Молодая, может и красивая, но — дура! А вернёмся — глаза ей выцарапаю!
— Чем? — после короткой заминки рассмеялся Ярослав. — Медвежонок, у тебя ж нету когтей! Ты — воин!
Тилла рассмеялась далеко не сразу. И натужно, словно насилуя себя. Подняла руки к глазам…
— И верно — воин! — горько сказала она. — У ТОЙ, поди, тонкие коготки, нежная задница и высокая грудь… У НЕЁ — огромные, как озёра глаза. И нежная кожа лица. И губы. И…
— Замолчи! — почуяв, что дело идёт к истерике, поспешно зажал ей рот Ярослав. — Пожалей хотя бы воинов, что ещё спят! И… мне очень нравятся твои губы, Медвежонок. И задница. И грудь…
Тут глаза Ярослава стали мечтательными, взор устремился куда-то вдаль а рука… рука по бедру всползла наверх. И наткнулась на выпуклый благодаря женской природе булат кольчужных колец. Как и всякий воин, Тилла кольчугу не снимала даже на сон.