Тьмать

СТАНСЫ Закарпатский лейтенант, на плечах твоих погоны, точно срезы по наклону свежеспиленно слепят. Не приносят новостей твои новые хирурги, век отпиливает руки, если кверху их воздеть! Если вскинуть к небесам восхищённые ладони — «Он сдаётся!» – задолднят, или скажут «диверсант»… Оттого-то лейтенант, точно трещина на сердце — что соседи милосердно принимают за талант. ИЗ ЗАКАРПАТСКОГО ДНЕBНИКА Я служил в листке дивизиона. Польза от меня дискуссионна. Я вёл письма, правил опечатки. Кто только в газету не писал — горожане, воины, девчата, отставной начпрод Нравоучатов — я всему признательно внимал. Мне писалось. Начались ученья. Мчались дни. Получились строчки о Шевченко, опубликовали. Вот они: СКBОЗЬ СТРОЙ И снится мрачный сон Тарасу. Кусищем воющего мяса сквозь толпы, улицы, гримасы, сквозь жизнь, под барабанный вой, сквозь строй ведут его, сквозь строй! Ведут под коллективный вой: «Кто плохо бьёт – самих сквозь строй». Спиной он чувствует удары: правофланговый бьёт удало. Друзей усердных слышит глас: «Прости, старик, не мы – так нас». За что ты бьёшь, дурак господен? За то, что век твой безысходен! Жена родила дурачка. Кругом долги. И жизнь тяжка. А ты за что, царёк отёчный? За веру, что ли, за отечество? За то, что перепил, видать? И со страной не совладать? А вы, эстет, в салонах куксясь? (Шпицрутен в правой, в левой – кукиш.) За что вы столковались с ними? Что смел я то, что вам не снилось? «Я понимаю ваши боли, — сквозь сон он думал, – мелкота, мне не простите никогда, что вы бездарны и убоги, вопит на снеговых заносах, как сердце раненой страны, моё в ударах и занозах мясное месиво спины! Все ваши боли вымещая, эпохой сплющенных калек, люблю вас, люди, и прощаю. Тебя я не прощаю, век. Я верю – в будущем, потом…» … Удар. В лицо сапог. Подъём. 1963–1965 СТРЕЛА B СТЕНЕ Тамбовский волк тебе товарищ и друг, когда ты со стены срываешь подаренный пенджабский лук! Как в ГУМе отмеряют ситец, с плеча откинется рука, стрела задышит, не насытясь, как продолжение соска. С какою женственностью лютой в стене засажена стрела — в чужие стены и уюты. Как в этом женщина была! Стрела – в стене каркасной стройки, Во всём, что в силе и в цене. Вы думали – век электроники? Стрела в стене! Горите, судьбы и державы! Стрела в стене. Тебе от слёз не удержаться наедине, наедине, над украшательскими нишами, как шах семье, ультимативно нищая стрела в стене! Шахуй, оторва белокурая! И я скажу: «У, олимпийка!» И подумаю: «Как сжались ямочки в тазу». «Агрессорка, – добавлю, – скифка…» Ты скажешь: «Фиг-то…» * * * Отдай, тетива сыромятная, наитишайшую из стрел так тихо и невероятно, как тайный ангел отлетел. На людях мы едва знакомы, но это тянется года. И под моим высотным домом проходит тёмная вода. Глубинная струя влеченья. Печали светлая струя. Высокая стена прощенья. И боли чёткая стрела. 1963 * * * Сирень похожа на Париж, горящий осами окошек. Ты кисть особняков продрогших серебряную шевелишь. Гудя нависшими бровями, страшон от счастья и тоски, Париж, как пчёлы, собираю в мои подглазные мешки. 1963 ПАРИЖ БЕЗ РИФМ Париж скребут. Париж парадят. Бьют пескоструйным аппаратом. Матрон эпохи рококо продраивает душ Шарко! И я изрёк: «Как это нужно — содрать с предметов слой наружный, увидеть мир без оболочек, порочных схем и стен барочных!..» Я был пророчески смешон, но наш патрон, мадам Ланшон, сказала: «О-ля-ля, мой друг!..» И вдруг — город преобразился, стены исчезли, вернее, стали прозрачными, над улицами, как связки цветных шаров, висели комнаты, каждая освещалась по-разному, внутри, как виноградные косточки горели фигуры и кровати, вещи сбросили панцири, обложки, оболочки, над столом коричнево изгибался чай, сохраняя форму чайника, и так же, сохраняя форму водопроводной трубы, по потолку бежала круглая серебряная вода, в соборе Парижской Богомагери шла, как сквозь аквариум, просвечивали люстры и красные кардиналы, архитектура испарилась, и только круглый витраж розетки почему-то парил над площадью, как знак: «Проезд запрещён», над Лувром из постаментов, как 16 матрасных пружин, дрожали каркасы статуй, пружины были во всём, всё тикало, о Париж, мир паутинок, антенн и оголённых проволочек, как ты дрожишь, как тикаешь мотором гоночным, о сердце под лиловой плёночкой, Париж (на месте грудного кармашка, вертикальная, как рыбка, плыла бритва фирмы «Жиллетт»)! Париж, как ты раним, Париж, под скорлупою ироничности, под откровенностью, граничащей с незащищённостью, Париж, в Париже вы одни всегда, хоть никогда не в одиночестве, и в смехе грусть, как в вишне косточка, Париж – горящая вода, Париж, как ты наоборотен, как бел твой Булонский лес, он юн, как купальщицы, бежали розовые собаки, они смущённо обнюхивались, они могли перелиться одна в другую, как шарики ртути, и некто, голый, как змея, промолвил: «Чернобурка я», шли люди, на месте отвинченных черепов, как птицы в проволочных клетках, свистали мысли, монахиню смущали мохнатые мужские видения, президент мужского клуба страшился разоблачений (его тайная связь с женой раскрыта, он опозорен), над полисменом ножки реяли, как нимб, в серебряной тарелке плыл шницель над певцом мансард, в башке ОАСа оголтелой дымился Сартр на сковородке, а Сартр, наш милый Сартр, вдумчив, как кузнечик кроткий, жевал травиночку коктейля, всех этих таинств мудрый дух, в соломинку, как стеклодув, он выдул эти фонари, весь полый город изнутри, и ратуши, и бюшери, как радужные пузыри! Я тормошу его: «Мой Сартр, мой сад, от зим не застеклённый, зачем с такой незащищённостью шары мгновенные летят? Как страшно всё обнажено, на волоске от ссадин страшных, их даже воздух жжёт, как рашпиль, мой Сартр! Вдруг всё обречено?!.» Молчит кузнечик на листке с безумной мукой на лице. Било три… Мы с Ольгой сидели в «Обалделой лошади», в зубах джазиста изгибался звук в форме саксофона, женщина усмехнулась, «Стриптиз так стриптиз», — сказала женщина, и она стала сдирать с себя не платье, нет, — кожу! — как снимают чулки или трикотажные тренировочные костюмы – о! о! — последнее, что я помню, – это белки, бесстрастно-белые, как изоляторы, на страшном, орущем, огненном лице. «…Мой друг, растает ваш гляссе…» Париж. Друзья. Сомкнулись стены. А за окном летят в веках мотоциклисты в белых шлемах, как дьяволы в ночных горшках. 1963