Тьмать

МУРОМСКИЙ СРУБ Деревянный сруб, деревянный друг, пальцы свёл в кулак деревянных рук, как и я, глядит Вселенная во мрак, подбородок положивши на кулак, предок, сруб мой, ну о чём твоя печаль над скамейкою замшелой, как пищаль? Кто наврал, что я любовь твою продал по электроэлегантным городам? Полежим. Поразмышляем. Помолчим. Плакать – дело недостойное мужчин. Сколько раз мои печали отвели эти пальцы деревянные твои… 1963 ПЕСЕНКА ИЗ СПЕКТАКЛЯ «АНТИМИРЫ» Стоял Январь, не то Февраль, какой-то чёртовый Зимарь. Я помню только голосок над красным ротиком – парок, и песенку: «Летят вдали красивые осенебри, но если наземь упадут, их человолки загрызут…» * * *

Б. Ахмадулиной

Нас много. Нас, может быть, четверо. Несёмся в машине, как черти. Оранжеволоса шофёрша. И куртка по локоть – для форса. Ах, Белка, лихач катастрофный, нездешняя, ангел на вид, хорош твой фарфоровый профиль, как белая лампа горит! В аду в сковородки долдонят и вышлют к воротам патруль, когда на предельном спидометре ты куришь, отбросивши руль. Люблю, когда выжав педаль, хрустально, как тексты в хорале, ты скажешь: «Какая печаль! права у меня отобрали… Понимаешь, пришили превышение скорости в возбуждённом состоянии. А шла я вроде нормально…» Не порть себе, Белочка, печень. Сержант нас, конечно, мудрей, но нет твоей скорости певчей в коробке его скоростей. Обязанности поэта нестись, забыв про ОРУД, брать звуки со скоростью света, как ангелы в небе поют. За эти года световые пускай мы исчезнем, лучась, пусть некому приз получать. Мы выжали скорость впервые. Жми, Белка, божественный кореш! И пусть не собрать нам костей. Да здравствует певчая скорость, убийственнейшая из скоростей! Что нам впереди предначертано? Нас мало. Нас, может быть, четверо. Мы мчимся – а ты божество! И всё-таки нас большинство. 1963 НОBЫЙ ГОД B РИМЕ Рим гремит, как аварийный отцепившийся вагон. А над Римом, а над Римом Новый год, Новый год! Бомбой ахают бутылки из окон, из окон, ну, а этот забулдыга ванну выпер на балкон. А над площадью Испании, как летающий тарел, вылетает муж из спальни — устарел, устарел! В ресторане ловят голого. Он гласит: «Долой невежд! Не желаю прошлогоднего. Я хочу иных одежд». Жизнь меняет оперенье, и летят, как лист в леса, телеграммы, объявленья, милых женщин адреса. Милый город, мы потонем в превращениях твоих, шкурой сброшенной питона светят древние бетоны. Сколько раз ты сбросил их? Но опять тесны спидометры твоим аховым питомицам. Что ещё ты натворишь?! Человечество хохочет, расставаясь со старьём. Что-то в нас смениться хочет? Мы, как Время, настаём. Мы стоим, забыв делишки, будущим поглощены. Что в нас плачет, отделившись? Оленихи, отелившись, так добры и смущены. Может, будет год нелёгким? Будет в нём погод нелётных? Не грусти – не пропадём. Будет, что смахнуть потом. Мы летим, как с веток яблоки. Опротивела грызня. Но я затем живу хотя бы, чтоб средь ветреного дня, детектив глотнувши залпом, в зимнем доме косолапом кто-то скажет, что озябла без меня, без меня… И летит мирами где-то в мрак бесстрастный, как крупье, наша белая планета, как цыплёнок в скорлупе. Вот она скорлупку чокнет. Кем-то станет – свистуном? Или чёрной, как грачонок, сбитый атомным огнём? Мне бы только этим милым не случилось непогод… А над Римом, а над миром — Новый год, Новый год… …Мандарины, шуры-муры, и сквозь юбки до утра лампами сквозь абажуры светят женские тела. 1 января 1963