Руки Геракла

Несколько бесконечно долгих мгновений все вокруг было какобычно. Еще никто не понял, что случилось, но я помню, как каким-тошестым чувством осознал, что мир, в котором я вырос, рухнул. Емуоставалось существовать не более минуты, может, даже меньше. Яуслышал, как служанки в кухне над чем-то засмеялись, как в другомконце двора кто-то наливает воду из амфоры.

Я оставался наедине с телом только что убитого мной человека вмаленьком тенистом дворике. Никогда в жизни я не чувствовал себятаким одиноким. Мой правый кулак, в котором я до сих пор сжималлиру – я никогда прежде особенно не прислушивался к звукам этогоинструмента, – с громким хрустом попал Лину в челюсть, и мойучитель упал на камни двора, словно пораженный стрелой в сердце.Теперь он лежал передо мной с открытыми глазами, запрокинув голову.Словно бы смотрел в небо или на переплетение лоз и ползучихрастений на решетке. И на лице его было такое самодовольство, что язасомневался, успел ли он ощутить хоть что-нибудь, понять, что ипочему с ним произошло.

На мое счастье, Лин не принадлежал к аристократии и не былцарским домочадцем. Но он не был и безродным бродягой, которомуможно запросто свернуть шею или сломать челюсть и чьей смерти никтои не заметит. Единственным его родичем был… а кто же был егородичем? Не помню. Вроде бы он говорил, что его родня живет где-тодалеко.

Двумя днями позже последовал суд. Это было в зале дворцаЭврисфея Второго, царя-подростка Кадмеи. По совету моего адвоката,который также был другом царской семьи и Амфитриона, я твердил, чтотолько защищался, и на этом основании меня оправдали. Все делозаняло не больше часа.

Эврисфей был юношей осторожным. Он все еще не привык быть цареми считал царскую власть тяжелым делом, к которому он не подготовленкак следует. Он не принадлежал к компании тех детей, с которыми ярос. Он был немного выше меня и уже было заметно, что годам кдвадцати он растолстеет. Его отец погиб в какой-то незначительнойстычке, сам он приходился правнуком Эврисфею Первому, которыйправил, когда я родился. В начале своего правления Эврисфей Второй,пожизненный раб осторожности, никуда не выходил без отобранныхлично им телохранителей. Мне помнится, что во время суда он нислова не сказал без того, чтобы не посоветоваться с законником,стоявшим у него за спиной.

Во время суда в комнате находился и Тиресий, а также ещеодин-два зрителя, но прорицатель ничего не сказал.

Во время прений мой законник, один из самых хитроумных в городе,сказал несколько полезных вещей, из которых одна быласледующей:

– Государь, этот юноша быстро растет и еще не знает своихсил. – Мой законник сильно потел, а так во всем остальном онбыл спокоен и говорил уверенно.

На самом-то деле, конечно, я знал свою силу лучше, чем кто-либоеще, но я не собирался спорить.

Царь был лишь на несколько месяцев старше меня, так что в этомон был на моей стороне. Теперь, вспоминая о тех временах, я думаю,что и у него была парочка учителей, против смерти которых он нестал бы возражать.

Шею Лина, кости его черепа и челюсть обследовал лекарь.Смертоносная лира, в целом не пострадавшая, была предъявлена вкачестве вещественного доказательства, и все мы торжественно имрачно смотрели на нее.

Снова шепоток советника, и царь произнес свой приговор. То, чтоменя так скоропостижно оправдали, было отчасти потому, что царьхотел сохранить такого верного сподвижника, как военачальникАмфитрион. Помогло и то, что у Лина оставались лишь дальниеродственники, да и жили они далеко, так что его смерть не нанеслаоскорбления какому-нибудь важному лицу. К тому же его надменноеповедение привело к тому, что некоторые горожане даже радовалисьего смерти.

Хотя меня и оправдали, я был полностью согласен с тем, что навремя мне надо уехать. Через месяц мне должно было стукнутьшестнадцать, и для войны я считался еще слишком юным. Царьпосоветовал отослать меня пасти стада – так часто поступали сотпрысками знатных семей, когда с ними становилось трудноуправляться. Когда мы выходили из дворца, мой законник сказал мнена ухо, что моя ссылка в пастухи продлится не менее года, а скореевсего даже два или три. Но нет никаких причин не посещать временамиродной дом, поскольку никаких запретов на этот счет мне положено небыло.

Когда после суда мы вернулись домой, мать была в слезах, хотявряд ли она могла надеяться на более мягкий приговор. Амфитрионхмурился, как обычно, и говорил мало.

Мой законник, как и большинство взрослых мужчин, был ветераном.Он качал головой и говорил:

– Кроме того, любой молодой человек, тем более сынвоеначальника, который на самую малую муштру отвечает ударом кулакаи ломает шею командиру, в армии добра не принесет.

Итак, меня объявили невиновным и в то же время огласили мойприговор, поскольку он как раз и был следствием моей невиновности.Приняв с благодарностью царское слово и узнав день, в который мнеследовало отбыть, весь дом облегченно вздохнул. Я редко виделМегану, и мне кажется, она нарочно держалась подальше от меня, ноостанься мы наедине, я вряд ли бы нашел, что ей сказать. То, чтовсе, даже моя мать, в последние мои дни дома не обращали на менявнимания, вовсе не удручало меня – чем меньше в моем состоянии комне приставали, тем лучше.

Но прежде, чем я повернулся к дому спиной и отправился учитьсяпасти скот, я с большим упорством, чем прежде, решил разобраться снеясностями в моем происхождении. Я выждал, когда у Алкменынайдется четверть часа для меня, и подошел к ней, когда она сиделаодна и читала или, может, пряла или ткала.

Мне показалось недобрым предзнаменованием то, что наша встречапроизошла в том самом дворе, где я убил Лина, но я не мог тянутьдольше.

– Мать?

Она несколько неохотно подняла взгляд своих чудесных глаз.

– Что, Геракл?

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне правду о змеях.

Повисло долгое молчание, в течение которого моя мать не смотрелана меня, нервно дергая свою работу. Думаю, пару стежков онапропустила. Затем, наконец, она снова подняла глаза и спросила:

– О каких змеях?

Поскольку я просто молча стоял, сцепив руки за спиной, она снованадолго замолчала, потом вздохнула и сказала:

– Ты же слышал рассказы.

Конечно, я из года в год слушал приукрашенные обрывочные историиот слуг, от товарищей по игре с тех самых пор, как стал вообщепонимать слова, но я все равно продолжал молчать.

Наконец она сдалась, отложила в сторону ткань. Сложив на коленяхухоженные руки, она сказала:

– Конечно, ты слышал. Ладно, наверное, нам с отцомследовало рассказать тебе правду гораздо раньше.

Истории, которые я слышал всю свою жизнь, были, конечно, нетолько о змеях.

«Нам с отцом? – подумал я. – Я никогда не видел лицамоего настоящего отца, не слышал его голоса». Но я молчал. Я хотелузнать все по порядку и теперь, похоже, я наконец узнаю правду хотябы о змеях.

Мать снова вздохнула и замолчала. Затем она начала рассказ.

– Это случилось в этом самом доме, – она повернулаголову, – там, где сейчас моя рабочая комната. Там прежде былатвоя детская. Каким-то образом в дом заползли две змеи. Тебе тогдабыло не более десяти месяцев.

– Как они заползли в дом, мать?

– Мы так и не смогли понять. Все двери были заперты – покрайней мере, слуги клянутся в этом. Конечно, водостоки оставались,но змеи были слишком большими. Когда они уже были мертвы, слугиизмерили их. Одна была целых восемь футов длиной, другая почтидесять. – И она снова повторила: – Тебе было всего десятьмесяцев.

– Их наслал на меня какой-то враг? Или это быласлучайность?

– Не знаю, – она покачала головой и вздохнула. –Нет, это не совсем правда. С самого начала я была уверена, что вэтом есть что-то неестественное. Мы так и не поняли причины этогособытия. Но ведь у каждого события должна быть причина.

– А вы не пытались ее искать?