Руки Геракла

Почти то же самое случилось несколько лет спустя, когдаАмфитрион отлупил меня в наказание за какой-то проступок. Наверное,он был немного пьян тогда.

До тех пор, как вы понимаете, никто не рассказывал мне о моемпроисхождении. Думаю, я начал серьезно сомневаться в том, что мойнастоящий отец Амфитрион, лишь на пороге отрочества. Когда сомнениязародились в моей душе, это не очень обеспокоило меня. Этот человекредко проявлял в отношении меня хоть какую-то приязнь. Егородительские чувства, казалось, были направлены на одного Ификла,которому он устроил выгодную женитьбу, когда тому было всегошестнадцать, а мне – два или три года. Мы с братом никогда открытоне соперничали друг с другом. У нас была слишком большая разница ввозрасте, пока я был ребенком, а потом я слишком редко бывал дома.К тому же Ификл знал, что он унаследует все имение отца.

Амфитрион не был по натуре особенно жесток – я помню, что онлишь один раз выдрал меня, причем за дело. Я попробовал напрочность одну весьма дорогую для него вещь – стальной кинжал,подарок царя. Клинок сломался.

В детстве меня считали мужественным ребенком, поскольку я непонимал, что такое настоящая боль, а мои необычные способности, ксчастью, хранили меня от такого опыта.

Проявлялись они постепенно и поначалу служили лишь для защиты –я ни разу не кусал мать или кормилицу за сосок, никогда не ломалвзрослому пальца, зажав его в свой детский кулачок. И мое кажущеесямужество в тот день, когда Амфитрион избил меня, было отнюдь немрачным проявлением силы духа, а просто почти равнодушием к тому,что происходит. Когда мне исполнилось лет десять, я почти полностьюовладел всеми своими способностями и умел ими управлять. Конечно, ямог вырвать у него вожжи и порвать их на мелкие кусочки, но я знал,что любой такой поступок лишь ухудшит наши отношения, которые и безтого были весьма не радужными.

Во время безрезультатной порки человек, который никогда не былпо-настоящему мне отцом, хотя я продолжал его так называть,испугался моего поведения, точнее, того, что я никак себя не вел, аэтого он просто не понимал. Если бы я плакал и боялся, этоуспокоило бы его, упрямство он бы понял. Но я просто не шевелился,и он испугался. Только тогда и я сам испугался. Вот таким сложнымобразом порка, в конце концов, возымела свое влияние на меня,заставив задумываться о том, что я делаю.

Доказательством тому, что это наказание все же подействовало наменя, служат яркие воспоминания об этой порке. Рука Амфитрионавзлетает и падает, влетают и падают кожаные вожжи, а я стою ибезучастно смотрю. Я понимал, что любой нормальный ребенок уже оралбы, весь в рубцах, но я просто не был в состоянии подыгрывать.Каждый звонкий удар по моему обнаженному телу вызывал невольнуюволну противодействия незримых сил, таящихся в моем теле, котораясводила удар на нет и полностью защищала меня. После несколькихминут порки я ощутил неприятное жжение, которого было бынедостаточно, чтобы удержать меня от сна, будь я сонным, а потом взеркале я заметил, что кожа слегка покраснела.

Наконец мужчина, который никогда не был моим отцом, отшвырнулвожжи и молча покинул комнату. Наверное, во время порки он что-тоговорил – угрожал, делал внушение, ругался, – но, если что-тотакое и было, я ни слова не запомнил. И больше он со мной об этомне разговаривал.

Когда я стал достаточно взрослым, чтобы няньки больше со мной невозились, мои смертные родители заменили их учителями. Математика,география, элементарные познания в языках (к языкам у меня былиспособности), литература. Последний из учителей, Лин, учил менямузыке. Точнее, пытался.

Мне нравились чистые звуки инструмента Аполлона, лиры, красивыйголос – у меня-то самого голос некрасивый. Меня завораживалисложные мелодии, вызывая захватывающие видения, которые не опишешьсловами. Но скучная музыкальная наука, которую я должен былусвоить, все эти тона-полутона, гаммы и ноты я не мог переварить,как кусочки гальки.

Лин был мужчиной средних лет, не слишком крупным, хотя и могпоказаться таким, когда старался – а делал он это часто. Насколькоя знал, он жил один. Он никогда не говорил, есть ли у него семьяили жена. У него были седые кудри, маленькая бородка, он любилукрашения, вел себя как аристократ даже больше, чем мы, настоящиеаристократы. Но вскоре я понял, что ему куда важнее власть. В нембыла еще жестокость, которую он по большей части не выказывал.

Мне было уже пятнадцать, когда Лин приехал учить меня. Меняудивляло, что за последние несколько лет Амфитрион так и не началобучать меня военному делу. Другие знакомые мне мальчишки того жевозраста и происхождения весьма интересовались остротой мечей ипрочими военными вопросами. А мне никогда не давали в руки оружия,разве что лук, и я неплохо научился им владеть. Я и не особенностремился стать воином, но то, что меня воспитывали по-особому,беспокоило меня, поскольку подчеркивало мое отличие от всехостальных. Наверное, я начал смутно осознавать, что родители боятсятого, что может случиться, если я возьмусь за меч или копье, дажеесли меня обучить хорошо владеть им. И потому от меня ожидалиуспехов в музыке.

Вряд ли стоит напоминать, что мои сверстники уважали меня засилу, хотя я тщательно держал ее в узде в их присутствии, пользуясьей ровно настолько, чтобы одолеть любого, если меня вызывали насостязание, или поднять лишь чуть больший вес, чем могли моисверстники. Думаю, мои усилия не пропали даром – никто из моихтоварищей, за исключением моего племянника Энкида, не подозревал обистинном положении дел. У меня были причины предполагать, что моясила куда больше, чем они говорили. Но я не зналэтого в точности. И не хотел знать оширине пропасти, отделявшей меня ото всех остальных людей.

Непосредственной причиной наших с учителем Лином раздоров быламолоденькая служаночка. Мегана была родом из какого-то далекоговарварского северного племени. Она была на пару лет моложе меня, ия начал ухаживать за ней.

Иногда мне кажется, что это было просто неизбежно. Снезапамятных времен молодые хозяева имеют любовную связь сослужанками – рабынями или свободными. За долгие годы мне не разприходилось убеждать себя, что служанкам нравится, по крайней мере,поначалу, что хозяин выделяет их вот таким образом.

Но в этом случае различие было в том, что я влюбился вМегану.

Лин застал нас, когда мы занимались любовью в одном из нашихизлюбленных укромных уголков. Возможно, он просто случайнонаткнулся на нас. Не стану повторять того, что он нам наговорил ичто сделал (кое о чем лучше не рассказывать), но тут получилосьчто-то вроде вымогательства – насколько я знал, мои мать и приемныйотец не знали о том, что я серьезно увлекся служанкой.

Девушка глубоко затронула мое сердце. Но когда разразиласьгроза, ее рядом со мной не было.

Одним прекрасным летним полуднем, во дворе, укрытом теньюрешетки с вьющимися виноградными лозами, где обычно проходили моиуроки, Лин, выйдя за рамки простой ругани, ударил своегонемузыкального ученика. Это был случайный, презрительный, почтибессознательный шлепок. Он раза два уже так бил меня. Удар рукимузыканта был для меня не болезненнее касания перышка. Но на сейраз он ударил меня в очень неподходящую минуту, он переступилнезримую черту, и немузыкальный ученик тут же, не раздумывая,ответил ударом на удар.

Не надо было ему пытаться угрожать мне разоблачением и потомбить меня с таким небрежным презрением. Все вместе привело кнепоправимой ошибке. Он-то думал, что обрел надо мной новую власть,которая дает ему право оскорблять меня, но на самом деле все былонаоборот – он был в страшной опасности. Его слова были как искра вамбаре, полном пыльного зерна. Во мне мгновенно вспыхнул гнев.

То, что он мертв, я понял еще до того, как его тело упало наплиты. Я ощутил в правой руке легкий толчок после удара тыльнойстороной кисти. Слишком поздно я понял, с какой силой я егоударил.