Руки Геракла

– Повтори моей жене все, что сказал мне, – сказал онтихим и полным угрозы голосом.

– Расскажи сам, – ответил Тиресий, озадаченный исбитый с толку больше, чем хотел бы показать. Он не любил, когдаему приказывали.

– Так. Что ты на это скажешь? – спросил полководец ужены.

– О, господин мой, я не знаю, что и сказать, –ответила та, которой предстояло стать моей матерью. Она быларастеряна и оскорблена – и в то же самое время в душе ликовала отгордости, что величайший во вселенной бог избрал ее своейвозлюбленной, пусть всего лишь на одну ночь.

Когда она услышала весть, которую принес ей прорицатель, первойее мыслью было, что Зевс просто возжелал ее, и лишь теперь, услышавразговор двух мужчин, Алкмена вдруг осознала, что, возможно, онародит отпрыска бога.

Терзаясь стыдом и непониманием, моя мать ощутила вдругвосхищение и благодарность, которые не осмеливалась выказывать. Онаустремила умоляющий взгляд на Амфитриона.

– Господин мой… я повторяю, я не знаю, что мне сказать.Прошлой ночью я была уверена, что со мной был ты. И я верила в этодо сей минуты!

Ее муж, совершенно ошарашенный, проворчал нечтонечленораздельное.

– Ладно, – сказал он наконец, – иди лучше займисьдомашними делами.

Алкмена покорно потупила голову и ушла. Ее муж снова повернулсяк Тиресию.

– Прости, прорицатель, что я был груб с тобой. Прошу у тебяпрощения и с покорностью жду совета.

Слепец медленно кивнул.

– Принимаю твои извинения, великий полководец. Первый мойсовет – не делай ничего второпях или в порыве гнева.

Амфитрион мог и не расслышать его – он что-то бормотал себе поднос. Очередной приступ гнева и стыда охватил Амфитриона и чуть неодолел его.

– Закон говорит – обычай всегда был таков, – чтоженщину, которая так обманула мужа, можно, нет, нужно сжечьживьем!

Прежде чем он успел как следует над этим задуматься, последовалото, что можно было счесть ответом, и ответ этот весьма успешнопресек все дальнейшие размышления на эту тему. Прямо у них надголовами раздался ужасающий удар грома. Выглянув из окна,полководец, не веря своим глазам, увидел, как с невероятнойбыстротой собираются черные тучи.

Мгновением позже разразился ливень. Сегодня уж никаких костров вближайшей округе не разожжешь.

Спустя несколько часов и дней в душу Амфитриона начализакрадываться подозрения о заговоре. Через некоторое время,несмотря на предупреждение в виде туч и грозы, он почти уверил себяв том, что Зевс тут ни при чем. Он думал, что, скорее всего, злуюшутку сыграл с ним царь или кто-нибудь еще, а Тиресий участвует взаговоре.

Мой юный сводный брат Ификл после приезда отца пару дней был вподавленном состоянии, когда узнал, что случилось. Его этобеспокоило, и еще сильнее он боялся того, что может случитьсяпотом. Весть о том, что мать могут сжечь живьем, привела бы его вужас, но, по счастью, ему не довелось услышать этого.

Тиресий и его свита покинули владения Амфитриона в полдень тогоже дня. Старый прорицатель привык к тому, что его недолюбливают, новсе равно его уверенность в том, что он видел бога, быланепоколебима.

Конечно, он позаботился о том, чтобы, когда он будет уезжать,его наложница была при нем. А пока она болтала с кухарками, мешаяим работать, и Тиресий в перерывах между своими разговорами дажеиздалека слышал их голоса.

Вот, в целом, и все, что мне рассказывали о том дне. Естьвопросы, на которые я так и не нашел ответа. Например,действительно ли Тиресий сказал полководцу, каким будет мое имя?Если так, то сам ли он его придумал, или оно было названо Зевсом? Иправда ли, что прорицатель посоветовал, чтобы это имя было широкоразглашено с тем, чтобы значение имени – «любимец Геры» – отвратилоот меня гнев ревнивой супруги Громовержца?

Как бы то ни было, смею вас заверить (поскольку все испытал насвоей собственной шкуре), что боги – настоящие боги – поступают ичувствуют отнюдь не так, как говорят легенды.

Последующие дни, месяцы и недели были нелегкими для всех в нашемдоме. Амфитрион, как и любой другой полководец, был скор нарасправу, когда считал, что наказание необходимо, и был в этомвесьма тверд, хотя и не испытывал удовольствия от людскихстраданий.

Но Алкмену он ревновал страшно и весьма высоко ценил свою честь.А обвинять в неверности было некого, кроме собственной жены, да инаказывать тоже. Но все подобные поползновения твердопресекались.

Когда Амфитрион выбросил из головы мысль о том, чтобы сжечь женуживьем, он дал в сердце своем великую клятву никогда более к ней неприкасаться, опасаясь вызвать ревность Зевса. И у матери моейбольше действительно не было детей.

Много лет спустя, когда история уже моей собственной жизниначала обрастать легендами, причем так, что я уж не могу и понять,где кончается одно и начинается другое, говорили, что моя мать, всееще страшась ревности Геры, приказала после рождения бросить меняза стенами Кадмеи. И тогда сама богиня Гера нашла меня – не тослучайно, не то ее туда заманили хитростью, чтобы она взяла меня наруки, не зная, что крепенький малыш у ее груди – незаконный отпрыскее распутного супруга.

На самом деле наша с богиней связь несколько более странная, чемо ней рассказывают. Если время и боги позволят, я поведаю об этомподробнее чуть позже.

Люди любят послушать о чудесном почти так же, как хорошо поестьи сладко попить, а то и больше, потому они продолжают творитьлегенды. Но у простых смертных нет такого искусства сочинятьистории, как у Судьбы, так что легендам далеко до правды.

Спустя девять месяцев после того, как бог и прорицатель посетилинаш дом (причем только один раз), моя мать произвела меня на свет.Уже через час она, пошатываясь, принесла жертву на алтаре Зевса,благодаря его за то, что я не появился на свет с рогами или какимеще отличием, свидетельствовавшим о том, кто мой отец, посколькубыли известны такие последствия совокупления богов сосмертными.

Много лет спустя Алкмена полюбила рассказывать мне о первыхмесяцах моей жизни, когда всем вокруг казалось, что я совершеннообычный ребенок. Мать всегда восхищенно покачивала головой, говорямне об этом.

Глава 2

Урок не впрок

В последующие годы моя мать любила вспоминать, какой я былласковый ребенок. Порой я бывал немного угрюм, но, к счастью длясебя и остальных, почти никогда не затевал драк. Мне кажется, что враннем моем детстве матери было легко утихомиривать меня ласковымисловами и любовью. Но, как супруга выдающегося полководца, онаимела много других обязанностей, потому воспитание мое по большейчасти выпадало на долю других. А полководца, который был моимприемным отцом, я видел даже реже, чем мать. Только недавно я началпо-настоящему сочувствовать этому человеку, Амфитриону, чьидушевные страдания не позволяли ему ни принять меня от всей душикак сына, ни отказаться от меня как от безродного, позорящего егоублюдка.

Думаю, мое детство было довольно счастливым для смертногоребенка. Однако память моя сохранила несколько очень раннихнеприятных воспоминаний. (Я не говорю о змеях, поскольку, когда онизаползли в мою кроватку, я был слишком мал, чтобы запомнить это.Потом я еще кое-что расскажу о змеях.)

Мои самые ранние более-менее четкие воспоминания относятся ковремени, когда мне было года три-четыре. Одна из моих нянек,разозленная тем, что ей было запрещено даже чуть-чуть шлепнутьменя, заперла меня в чулане за какую-то детскую провинность. Сидетьв темноте было не то чтобы страшно, но ужасно скучно, потому ярешительно, но не особенно сильно толкнул дверь обеими руками, отчего она слетела с петель и пролетела через всю комнату. Я и сейчаспомню испуганные глаза запершей меня женщины и то, что все это явоспринял как забавную игру и, к ее удивлению, рассмеялся.

Заточение в темноте было для меня лишь минутным неудобством, и,может быть, я и все это дело воспринял бы как игру, если бы неполный ужаса взгляд няньки, когда она услышала громкий треск дереваи увидела, как я выхожу – еще хуже, она увидела лицо моей матери,когда та прибежала на шум, увидела разгром и поняла, что произошло.То, что взрослые были скорее перепуганы, чем рассержены, озадачилои очень встревожило меня.