Страница 9 из 11
Оказалось, что Лева — гений.
Началось с чтения. Никто не учил Леву читать — ребенку же всеготри года. И вдруг Лева прочитал по слогам вывеску на будочке«Ремонт часов» в Кузнечном переулке, той самой, где когда-то сиделего дед, — прочитал «Ремонт часов» и в тот же день перешел кнастоящим детским книжкам, — и вдруг он уже читает Пушкина —ГОСПОДИ, ПУШКИНА, РЕБЕНКУ ЖЕ ВСЕГО ТРИ ГОДА!.. На Новый год Таня,запинаясь, бормотала «Идет бычок, качается» и спуталась на второйстрочке, а Лева декламировал первую главу «Евгения Онегина».
— А это еще не все. Теперь — гвоздь сезона, то есть гвоздьобеда, — провозгласил Кутельман, — задача: когда идетдождь, кошка сидит в комнате или в подвале. Когда кошка в комнате,мышка сидит в норке, а сыр лежит в холодильнике. Если сыр на столе,а кошка в подвале, то мышка в комнате. Сейчас идет дождь, а сырлежит на столе. Где находятся кошка и мышка? Лева?..
Лева — глазки, ресницы, щечки, лучезарная улыбка — мгновенноответил:
— Кошка в подвале, а мышка в комнате…
Илья, Фира и Фаина ошеломленно молчали, перебирая в уме «кошка вкомнате, мышка в норке, кошка в комнате или мышка в норке…». Левабыстрее взрослых — с техническим, между прочим, образованием —разобрался в мышках и кошках, — это их поразило. Сидели идумали — господи, боже мой, вот это да, ничего себе…
— А мы еще можем, — победно произнес Кутельман. —У Тани сто палочек, некоторые из них белые, некоторые черные.Известно, что хотя бы одна палочка черная, а из двух палочек хотябы одна белая. Сколько черных палочек у Тани?
— Одна, две, три… — пробормотал Лева. Все напряженносмотрели на него. — Одна.
— Ты его подучил, вы договорились… — внезапно осипнув,прошептала Фира.
— Он просто угадал, он не может решить такую задачу, —улыбнулся Илья. — Левка, объясни, почему одна?
— Ну, это же задача! Дядя Эмка же сказал, из двух палочекхотя бы одна белая… Задача такая… — попытался объяснитьЛева.
— Он хотел сказать — любой другой ответ противоречил быусловию задачи, в котором сказано «из двух палочек хотя бы однабелая», — с видом переводчика с не знакомого никому, кроменего, языка пояснил Кутельман. — Ребенок не может объяснить, арешить может. Хотя ты прав, он не решает в нашем понимании, неперебирает варианты. Он как-то иначе это делает, по наитию. Это иесть неординарные способности.
Фаина посадила Леву к себе на колени и принялась гладить поголове, как-то странно гладить, истово и испуганно, как будтозаглаживала его, заговаривала.
— Нет, ну это непонятно, это вопрос, — откуда у нас сФиркой этот чудо-ребенок, мы-то сами не чудо, — растерянноприговаривал Илья.
— Чудо-ребенок, Моцарт в математике, — задумчивоподтвердил Кутельман.
И тут громко, с подвыванием, заревела Таня. К ней одновременнобросились все. Илья схватил Таню на руки и с ней вместе запрыгал покомнате большими прыжками, крича «я кенгуру, ты мой кенгуренок»,поднимал ее высоко вверх, дул в нос, щекотал за ушком. Кутельманходил за прыгающим с Таней на руках Ильей, неловко приговаривая:«Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик». Фира торопливозасовывала ей в рот конфету, Фаина педагогическим голосомприговаривала: «Таня, ревновать к чужим успехам нехорошо, вот еслибы ТЫ показала нам, что умеешь, мы бы ТЕБЯ хвалили».
— А-а-а… — отчаянно кричала Таня.
…Со стороны кое-что выглядело странным. Можно понять, почемуКутельман больше интересуется Левой, чем собственнойдочерью, — способный к математике Лева ему ИНТЕРЕСЕН, нопочему Фаина как будто больше любит Фириного сына, чем свою дочь?Почему Лева в этой общей семье избалованный ребенок, а Таня ничутьне избалована?…Но это было не странно, если знать, что Лева —ЕДИНСТВЕННЫЙ РЕБЕНОК, а Таня — ВТОРОЙ ребенок.
Через год после свадьбы Фаины и Эмки почти одновременно, сразницей в неделю, произошли два события, — у Фаины умерламама, а у Фиры родился Лева. У беременной Фаины, такой, казалосьбы, сдержанной, реакция на смерть матери была неожиданная — онасобрала вещи и ушла из дома. Вернулась в свою комнату в коммуналке.Соседи сплетничали, что муж ее выгнал, а она просто не могла бытьдома, как будто муж и тесть не могли понять ее горя, — толькоФира, ей была нужна только Фира. Фира недоумевала, — неужелиих отношения с Эмкой совсем не теплые, неужели Эмка не близок Фаинетак, как ей Илья, до последней капельки? Ей бы в таком случае — недай бог, конечно, пусть мама живет сто лет — нужен был только муж,она бы уткнулась в Илюшку так глубоко, как только можно, спряталасьв нем от всех, от горя, от себя…
А Фаина уткнулась в теплую Фиру, спряталась в ней и в ееребенке.
Фаина спасалась от тоски ребенком, бросалась на каждый звук,Фире Леву подносила только кормить. Помощь оказалась кстати, —Мария Моисеевна работала, всерьез помогать не могла, а Илья… сИльей были сложности. Он как будто сердился на Фиру, что она теперьне только его любит. Боялся пеленать, боялся дать соску или воды изрожка, недоумевал, почему Лева плачет, — вел себя как старшийребенок, который мог бы уже и не доставлять хлопот, а за ним самимеще присмотр требуется. Пока Илья постепенно привыкал к ребенку,Фира с Фаиной были Леве как родители.
Соседка по коммуналке говорила: «Ох, он у вас будет балованный,евреи всегда своих детей балуют, лекарствами пичкают, кутают ипрямо в пеленках учат читать и писать». Фира с Фаиной действительнорастили Леву очень трепетно — баловали, пичкали лекарствами,кутали. Лева тем более был болезненный, капризный и хорошенький,как куколка.
Через три месяца Фаина вернулась домой, и спустя несколько днейродилась Таня. Три месяца Фаина нянчила Леву, не с полнойответственностью, не по-настоящему — все же она была Леве не мама,и Фира была рядом, всего три месяца, но последствия были настоящие— Таня для Фаины была ВТОРОЙ РЕБЕНОК.
А второго ребенка растят совсем иначе. Над вторым ребенком ейуже не хотелось дрожать, не хотелось кутать, пичкать, подскакиватьна каждый звук, второго ребенка нужно было не просто любить, авоспитывать. Фаина воспитывала Таню по доктору Споку, а по докторуСпоку нельзя дрожать, кутать, пичкать, подскакивать, а нужноположить ребенка в кроватку и дать поплакать, а самой заниматьсясвоими делами.
Несправедливо, когда один ребенок балованный-кутанный-пичканный,а другой по доктору Споку, но Фаина уже была опытная мама ипонимала — ничего с ребенком не сделается, поплачет и уснет.Младенец Таня росла в строгости по доктору Споку, а в три месяцаФаина отдала Таню в ясли и поступила в аспирантуру.
…— Я… я… я… — всхлипывала Таня с конфетой во рту.
— Таня, у тебя тоже есть способности, ты их обязательнопроявишь, — утешала Фаина. — Главное — упорно работатьнад собой. Но ты должна понимать, что бывают люди способнее тебя,что Лева талантливый, и это не причина для рева.
Таня выплюнула конфету и заплакала еще громче, приговаривая: «Я…я… я…»
Все думали, что Таня хочет сказать: «Я, я, я, — я тожездесь, не только Лева». Что она ревет от ревности, от недостаткавнимания, — надо сказать, вполне обоснованно ревет, девочка невиновата, что она не одаренный ребенок, а обычный. Но Таня пыталасьсказать совсем другое, пыталась и не могла. Человек в три года неможет выразить словами такие сложные чувства, которые испыталаТаня, когда Лева мгновенно решил сложную задачу и взрослыеобомлели, — изумление, любовь, осознание Левиного великолепияи своей малости по сравнению с ним. Таня плакала от прекрасностимомента, плакала ОТ ЛЕВЫ, как чувствительные люди плачут отпрекрасной музыки.
Лева удалился за шкаф — за шкафом была родительская спальня,кроватка и подоконник с игрушками, собственно, полуметровыйподоконник был «Левиной комнатой», на подоконнике лежали игрушки икнижки, здесь же Лева расставлял солдатиков и возил машинки.
Комната Фаининой матери теперь принадлежала Фаине и стоялапустая. Фаина уговаривала Марию Моисеевну переселиться в этукомнату, намекала, как тяжело Фире с Ильей жить с ней вместе. Водной комнате с мамой было действительно невыносимо тяжело, любовьФиры с Ильей превращалась в мучительный ритуал: подождать, показатихнет мама, не раз прислушаться, шикнуть на Илью «ты что,тише!», вовремя придавить ему рот подушкой, чтобы не разбудил маму,не забыть и себе заткнуть рот подушкой, — Фирина любовь былагромкая. На Фирины слова: «Если нам сейчас так хорошо, представь,как было бы, если бы мы были одни…» Илья смеялся — бодливой коровебог рога не дает. Фира обижалась: «Мой рог — это то, что я тебялюблю? Пожалуйста, тогда мне ничего не надо…» Илья улыбался — тывсегда первая не выдерживаешь… Но и он, конечно, устал, в однойкомнате с мамой — это мучительство, а не любовь.