Штопор

— Народ? Почему ты душманов называешь народом? — Хакимуже злился, горячился.

— Потому что в душманы идут не только баи.

— А и наемники, — вставил Хаким. — Пакистанские,иранские — те, кому хорошо платят американскими долларами. Ты этоне знаешь?

— Знаю. Но и помню такой случай. Еще до поездки в Союз научебу бродили мы как-то с Баширом — помнишь, его отец служил вместес нашим отцом? — на окраине. Видим, у одного дома шурави воглаве с большим начальником окружили женщину с шестью малышами. Всеоборванные, грязные — кости да кожа. Сардар шурави что-то спрашивалу женщины, переводчик переводил, но она молчала. Тогда один издехкан сказал, что муж этой женщины ушел в душманы и погиб, а онане в состоянии прокормить такую ораву. Сардар шурави приказалпринести женщине одежду, продукты. Все это быстро было доставлено.Сардар шурави вручил женщине, но она продолжала молчать. Переводчикобъяснил, что, мол, она растерялась. Но только шурави оставилиженщину в покое, пошли к машине, она швырнула подарки им вслед. Чтоты на это скажешь?

— А то, что народ наш еще забит и темен…

Он еще что-то хотел сказать, но Абдулахаб перебил:

— Вот теперь ты пришел, наконец, к истине: да, наш народслишком еще забит и темен, и многие не принимают революцию потому,что она отнимает у них отцов, сыновей, братьев. Зачем земля, когдана ней работать некому?..

Абдулахаб понимал, что спорил больше с собой, чем с братом:Хакиму все было ясно, а ему, прожившему в Советском Союзе шестьлет, видевшему, что принесла революция узбекскому народу, какпреобразила эту в недалеком прошлом отсталую пустынную страну… недавали покоя картины увиденных разрушений на родине, кровавоймеждоусобной резни. Он понимал: без революции не покончить с баями,с феодализмом, но такой ли должна быть революция? Трудно изменитьобычаи, уклад жизни народа, который устанавливали веками; дехканесогласны платить баю вдвое больше податей, только чтобы не забралиих сыновей в солдаты, не разрушали кишлаки, не жгли посевы. Войнаозлобляет людей, разделяет на непримиримые лагери, бьющиеся не нажизнь, а на смерть. Ежедневно гибнут сотни, тысячисоотечественников, страна разоряется, нищает. А помощь извне — этовсе подачки, это все временное, чужое…

В Файзабад их доставили на советском вертолете, местные властипомогли с устройством: не хоромы, даже не такая уютная, со всемиудобствами, однокомнатная квартира, как у Земфиры в Ташкенте, новполне терпимое жилье. Земфира украсила комнату дешевенькимипокрывалами, навела чистоту, и зажили они новой, суетливой,беспокойной и напряженной жизнью. Они привыкли к частым взрывам, кперестрелкам в городе, но не могли привыкнуть к подозрительным, анередко и враждебным взглядам, и трудно было понять, где тут свои,где чужие.

Однажды изыскателям потребовалось переправить в горы околополутонны взрывчатки. Абдулахаб приготовил ее, упаковал и ждал,когда придет за ней машина. Но на второй день взрывчатка исчезла.Ключи от склада были только у Абдулахаба, о взрывчатке зналоограниченное число людей — грузчики. Началось расследование. А покаоно велось, на четвертую ночь после похищения взлетела на воздухшкола-интернат, в которой преподавала русский язык Земфира, погиблооколо сотни подростков.

Земфира, несмотря на крепкие нервы и выдержку, обливаласьслезами.

На очередном допросе, который вел очень молодой и очень горячийлейтенант ХАД, Абдулахаб вдруг понял, что органы государственнойбезопасности имеют веские основания подозревать его вконтрреволюционной деятельности: они выяснили, что отец Абдулахабаслужил верой и правдой Амину, исчез куда-то — не иначе кдушманам, — и у сына довольно много темных пятен по этомуделу: почему взрывчатку готовил заранее, когда не было еще машин,почему замки открыты, а не взломаны, почему жена находилась вовремя взрыва дома, а не в интернате?

Вопросы были глупые до идиотизма, но, говорят, чем глупеевопрос, тем труднее на него ответить. Абдулахаб тоже вспылил,обозвал лейтенанта чим-чиком [16]и хлопнул дверью.

А вечером к нему пришла девушка, работавшая вместе с Земфирой, ипередала Абдулахабу просьбу почтенного человека, которого он хорошознает, встретиться с ним у духанщика Мамеда.

Абдулахаб, поколебавшись немного, отправился на свидание. Иочень удивился, узнав в почтенном друга детства Башира. Они невиделись с 1978 года, когда Башир уехал учиться в Америку. Теперьего было не узнать: лицо окаймляла черная борода, на голове — белаячалма, одет в халат, какие обычно носили дехкане.

— Хуб астид, [17]американец, — приветствовал егоАбдулахаб. — Вот не ожидал тебя здесь встретить, да еще втаком виде.

Башир приложил к губам палец:

— Тихо, рафик Абдулахаб. У неверных и стены имеют уши. Неудивляйся моему халату, он не богат, но под ним надежное оружие. Яузнал, какая беда с тобой приключилась, и позвал тебя, чтобыпомочь. Уже заготовлен приказ о твоем аресте — мой человек служит вХАД, — и завтра, если ты меня не послушаешь… Ты знаешь, какневерные поступают со слугами Аллаха. Им стало известно, что твоегоотца, — он дважды утвердительно кивнул, заметив недоумение налице Абдулахаба, — да, твоего отца, как и моего, расстреляли вту же ночь вместе с Амином. И считают, что ты прибыл сюда мстить занего. Так и следовало бы поступить по закону Корана. Дух нашихотцов кружит вокруг нас и взывает о мести. Решай: или мы их, илиони нас…

Так Абдулахаб стал моджахеддином, правой рукой сардараБашира.

Кишлак Шаршариф, притулившийся у подножия горы Шарша, небольшойи неприметный, словно прячущийся от людского взора, за шесть летподвергался более десятка раз обстрелам из пулеметов игранатометов, ракетным ударам и бомбежкам с воздуха. Расположенныйна бойком месте — караванном пути из Пакистана, — он переходилиз рук в руки: то его занимали отряды Народной армии, пытавшиесясоздать здесь кооператив дехкан, то захватывали моджахеддиныБашира, Самада, Масуда. Теперь дорогу прочно оседлали отрядыцарандоя и шурави, и набеги прекратились, но кишлак почти пустовал,дехкане не рисковали здесь селиться и заниматься сельскимхозяйством. Жили шесть семей пуштунов, четыре — таджиков и одна —узбеков. Появлялись еще какие-то люди, но в тот же деньуходили.

То, что за Абдулахабом следят, он обнаружил на вторую же ночь:вышел перед рассветом на улицу — что-то не спалось и захотелосьподышать свежим воздухом, а возможно, и интуиция сработала — иувидел, как от его мазанки метнулась чья-то тень.

Ему с самого начала было ясно, почему местом жительстваопределен кишлак Шаршариф — не потому, что «он» там родился ивырос, — и почему разрешили свободно добираться туда,предоставив возможность бежать, — его проверяли: дорога, покоторой он добирался, тщательно контролировалась отрядами Народнойармии, царандоев и шурави. О нем наверняка всюду оповестили, и всеего контакты фиксировались, а если бы он попытался бежать, вряд лидали возможность далеко уйти. И он ждал.

Теперь ждать становилось опасно: органы ХАД, несомненно, ищуткого-то из старожилов кишлака, чтобы окончательно убедиться, Заидли это и какова его подлинная биография; а что из старожилов никогоне осталось, Абдулахаб не был уверен.

Итак, уходить… Куда, как? Дороги перекрыты, в горах настигнутсобаки шурави, хорошо натасканные искать по следу. И оставаться скаждым днем все опаснее…

Следующий день он провел в подготовке к побегу: запасся водой,сушеным тутовником, орехами — основной пищей афганцев, которая необременяет особой тяжестью, но питательна и обладает удивительнымсвойством восстанавливать силы. А ему требовалось их много —преодолеть труднопроходимый перевал через Шаршу, на котором емудовелось побывать с Баширом лишь однажды, и пройти поболее десятифарсахов, [18]чтобы добраться до кишлака Арсак, где есть надежныелюди.

Едва стемнело, он выскользнул из чужой, пропахшей потом и ещекакими-то неприятными запахами мазанки.

3

На Центральном аэродроме Николая ждали не только неприятности.Командир полка, заслушав доклад о положении дел в эскадрилье,сказал с сожалением: