Штопор

— Ты не расстраивайся, Мишенька. Все, что ни делается, клучшему. И лучше сразу, чем потом, пока детей у вас нет. Парень тывон какой видный, найдется получше Лилиты.

— Хватит одной! — вспылил Михаил. Он злился и на мать— разве не она отыскала ему эту красотку? — и на языкевертелись обидные слова, но он сдержался — мать переживает неменьше, чем он. — Тридцать два прожил без них, еще столько жепроживу. И куда ты письмо дела?

— Заклеила и на место положила. На другой день онаотправила.

— Где она сейчас может быть?

— А черт ее знает. Может, на танцульках, может, вресторане, а может, у Элички или ей подобной, на квартирекутят.

Михаил снял мундир, открыл чемодан и достал штатский костюм.

— Погладишь, пока я помоюсь?

— Конечно, конечно, — засуетилась мать, принимая изрук сына брюки. — Только надо ж поужинать. Я быстренько… Дабрось ты, сынок, о ней думать. Лучше съесть ржаную булочку, дасвежую, чем пшеничную черствую, да еще и обгрызенную.

Она повесила на спинку стула брюки и заторопилась на кухню.

— Свари только кофе, есть я не хочу, — попросилМихаил.

— Кофе не надо, — твердым, непреклонным, как и ранее,голосом возразила мать. — Разве можно при таком возбуждении?Лучше бы зеленый чай, но у меня его нет, не люблю. А люди хвалят,говорят, и при жаре помогает, и от нервов. Может, рюмочку выпьешь?Давно блюду — ведь теперь этого зелья днем с огнем не сыщешь.

— Рюмку выпью, забыл, как она пахнет…

Михаил долго плескался под душем, смывая дорожную пыль иобдумывая план поисков Лилиты и готовя для нее такие слова, чтобнасквозь, как огненные стрелы, пронзили, чтоб душу всю перевернулии заставили страдать, жалеть о нем, умолять о прощении. Но он непростит. Ни за что и никогда!

За ужином мать спросила:

— Уж не собираешься ли ты ее искать?

— Хотелось бы увидеть все своими глазами, чтоб неотпиралась.

— А надо тебе это? Неужто ты матери не веришь?

— У тебя на партийном бюро спрашивать не будут, почему сынразошелся.

— А за что ж тебя на партийное бюро? Суд, я понимаю, —надо развестись, а партийному бюро какое дело до твоей личнойжизни?

— Бюро, — усмехнулся Михаил, — до всего естьдело, ибо из личной жизни складывается и служебная. Был у менятакой случай. — После выпитой рюмки на душе у Михаилаполегчало и его потянуло на разговор, на откровенность. —Прибыл ко мне в звено молодой летчик, этакий прилизанныйгуттаперчивый мальчик, худенький, дерганый, будто током ушибленный.Летал, правда, неплохо. Однажды смотрю, очень уж глаза у негоблестят, как у больного, губы синие и на всех, как на врагов,зыркает злым взглядом. А ему в зону на пилотаж идти. Дай, думаю,полечу с ним, что-то неладное творится с парнем. Полетели. Смотрю,и в зоне он дергает вертолет, как необъезженную лошадь. «Ты чего?»— спрашиваю. «А твое какое дело? — отвечает. — Что ты вдушу лезешь?» — «Ты это брось, парень, — говорю строго. —Это тебе не пионерский лагерь, и я не товарищ, даже непионервожатый, так что со мной эти штучки не пройдут». — «Дапошли вы все!» — рявкнул мой подчиненный и как шуранет ручкойуправления от себя. Вертолет камнем вниз. Я на себя. Он не пускает.А высоты-то было чуть поболее тысячи. «Не дури!» — кричу. А он ещеостервенелее от себя жмет. Ну, думаю, конец, сошел парень с ума именя угробит. «Успокойся, Витя, — перешел я на ласковый тон,на уговоры. — Скажи, кто тебя обидел?» А он в ответ дикимвоплем: «Гады! Сволочи!» Вижу, до земли метров двести остается. Ипрыгать с парашютом поздно: пока дверь откроешь, пока выберешься —под винт можно угодить. Схватился обеими руками за ручку, уперсяногами в педали и — на себя. Спасибо, что бог силенкой не обидел,ручка выдержала да слабак попался. А то бы копнули землицу. Сели,мой лейтенантик первый из кабины шарахнул, когда винты еще неостановились. И деру — знает, набью морду. Только вечером егонашли. В госпиталь отправили. А выяснилось — невеста этого дураказа другого вышла. Вот он и решил с жизнью свести счеты… А тыговоришь, какое дело до личной жизни.

— Ох, Мишенька, — покачала мать головой. — Бросилбы ты такую службу.

— Чудная ты, мама, — усмехнулся Михаил. — Женубрось, службу, а чем же я буду заниматься? Ты не беспокойся, сполетами у меня все на высшем уровне: первый класс получил,заместитель командира эскадрильи. А по существу, и командираучу, — похвастался он. С женой… ты права, не повезло. Нопоправимо, я не из тех психов, что из-за баб жизнь кончают. —Михаил выпил еще рюмку и встал.

— А что же с тем лейтенантиком? — спросила мать.

— Выгнали, понятное дело. Просил, правда, когда одумался,чтоб оставили, да кто же с таким психом летать будет?

— Может, не надо? — снова попросила мать, когда Михаилстал надевать пиджак.

— Не беспокойся, я немного прогуляюсь. Может, в ресторанкакой загляну. Так что ты не волнуйся, глупостей я не наделаю.

Он вышел на улицу, решение его окрепло — надо найти жену иудостовериться в ее мерзком поведении собственными глазами, —остановил такси и назвал самый ближний и самый популярный ресторан,где собиралась молодежь и где вернее всего могла находиться Лилитасо своими друзьями.

В «Первомайском» ее не оказалось, не было и в «Москве», во«Львове». Зато в последнем он повстречал друга детства ВитькуСемиглаза, в прошлом парня задиристого и бесшабашного, теперьстепенного Виктора Прохоровича, заместителя начальникастройуправления. Михаил с ним не переписывался — он вообще не любилписать письма, — но каждый раз, бывая в родном городе,встречался; пропускали по рюмочке, рассказывали о своемжитье-бытье, а в декабре прошлого года пригласил его и насвадьбу.

Виктор выходил из ресторана с друзьями, увидел Михаила, удивилсяи обрадовался.

— А ты какими судьбами? — тискал он его ирасспрашивал: — Приехал и молчишь. Почему один?

— Я только сегодня приехал, — ответил Михаил на первыйвопрос и не знал, что сказать на второй: признаться, что ищет жену,было стыдно. — Да вот заскочил бутылочку вина раздобыть — гдееще в такой час купишь? — соврал он.

— А тебе и здесь не продадут: разве ты не знаешь, чторесторан на вынос не торгует? — сказал, улыбаясь, Виктор иподмигнул. — А мне продадут. Давай деньги, а то я того,уже…

Михаил достал четвертную.

— Попроси шампанского.

— Бу зде, — подражая комику, завихлял Виктор толстымзадом.

Дружки Виктора простились с Михаилом.

— Нам пора, и так спозднились.

Виктор принес бутылку коньяка. Заговорщически подмигнул:

— Не будем мокроту разводить — что мы, не мужчины? А дамыперебьются; не захотят — нам больше достанется. Кстати, видел яздесь на днях твою Лилиту в компании Элки Любарской и еще каких-томалолеток в слюнявчиках. Ну, думаю, отыскала подругу.

— Ты знаешь ее?

— А ты спроси, кто не знает в нашем городе Элку Любарскую.Может, они просто случайно, — спохватился Виктор, заметив, какизменился в лице Михаил. — Я к ним не подошел, сделал вид, чтоне вижу. И ты, пожалуйста, ничего ей не говори.

— Не скажу. — Голос Михаила осел, будто от простуды, алицо снова запылало. Хорошо, что вышли на улицу, в темноту, иВиктор не смог увидеть его.

— Ты на такси? — спросил Виктор, шагая за другом кмашине с шашечками, поджидавшей Михаила у ресторана.

— Да.

— Отпусти его, поедем на моей «ласточке».

— Хорошо, — Михаил расплатился с таксистом и зашагалза Виктором. — А ты не боишься?..

— Кого? Да меня тут каждая собака знает. И поверь, Семиглазв городе — уважаемый и нужный человек. Если б ты знал, сколькимлюдям я добра сделал: тому брус для дачи нужен, этому — вагонка,цемент… Эх, Миша, в какое чудесное время мы живем: ведь этоздорово, когда всем что-то надо, все чего-то хотят…

Михаила злило хвастовство пьяного друга, и его философиясовременного дельца, нужного всем человека, была противна. Он елесдерживался от резкости.

Виктор сел в машину, открыл дверцу, завел мотор.

— К тебе?

— Нет. Если можно, к Элке. У нее день рождения, что ли, а яне предупредил о своем приезде.