Штопор

В этот день на допрос его вызвали уже вечером. Средних леткапитан, все тот же, который с первого дня задержания ведет с нимсловесный поединок, был менее сух и официален.

— Так ничего и не хотите нам сказать? — спросил спонятной веселинкой.

Переводчик перевел более жестко и неточно: «Так что, будемпродолжать в молчанку играть или наконец вспомните, куда и зачемшли?»

Абдулахаб, как и прежде, сделал вид, что русский не понимает,ответил переводчику:

— Я все сказал, бирардар, что знал; да будет Аллах томусвидетель.

— Какой я тебе брат? — возмутился переводчик. — Ине боишься, что Аллах покарает тебя за неправду?

Абдулахаб не боялся: во-первых, он не очень-то верил в Аллаха;во-вторых, если Аллах и есть, он не накажет мусульманина за обманшурави, а ниспошлет ему благополучие, ибо каждый неверный естьзлейший враг ислама и заслуживает самой суровой кары.

Переводчик обратился к капитану:

— Бесполезно, Иван Андреевич. Эти фанатики, что им вбилимуллы в голову, то и будут твердить.

«Значит, Мурмамад тоже ничего не сказал», — обрадовалсяАбдулахаб.

— Ну что ж, — поднялся из-за стола капитан. —Скажите ему, что передам их в таком случае органам национальнойбезопасности Афганистана. Там быстрее разберутся, кто они и чтоделали на берегу речки. Хотя вполне вероятно, что приходили зазолотом, а когда их обнаружили, охранники ухлопали казначея, чтобыон не выдал место захоронения. Ничего, все равно найдем.

Абдулахаб с трудом сдерживал рвущуюся из груди радость; лучшегоон и не ждал; главное, их отправят к своим, а там он сумеетвыкрутиться, вплоть до того, что попросится на службу сарбазом илицарандоем. Разыщет Земфиру и… Он даже в мыслях прерывал свою мечту,боясь, как бы не разгадали ее. А придет время, он и до этогозолотишка, что на берегу, доберется. Только бы обрести свободу…

Переводчик перевел слова капитана. Абдулахаб благодарно приложилк груди руку:

— Да ниспошлет вам Аллах милость и благоденствие.

8

Самолет приземлился во львовском аэропорту уже вечером. Какойэто был вечер! И небо здесь совсем другое — не желтое, как там, надгорами, а лазоревое, и облака, разбросанные у восточногогоризонта, — небольшие, аккуратные, как клочки лебяжьего пуха,и воздух напоен таким ароматом, что голова кружится.

Днем прошел дождь (лето здесь тоже не то что в Афганистане — счастыми дождями и грозами), и земля еще парила, источая медвяныезапахи благоухающих цветов и деревьев.

Михаил вышел из самолета, остановился, очарованный красотойродного края; все ему казалось милым и незабвенным, дорогим иблизким, лучше которого нет и не может быть ничего на свете.Полгода он не был здесь, а как соскучился! Быстрее захотелосьувидеть дом, где родился и вырос, двор с тополями, где играл смальчишками, мать, Лилиту. Вот удивятся они и обрадуются!Телеграмму он не стал давать, захотелось без предупреждения явитьсяи посмотреть, что у них происходит, какая черная кошка пробежаламежду ними. И так, считал он, будет лучше: реальнее покажетсяобстановка и оценить ее будет легче, без предвзятости.

Из аэропорта в город шли автобусы, но Михаил нашел такси, чтобыне таскаться с чемоданами. Хотя для себя он взял самое необходимое:штатский костюм, тройку рубашек, туфли, вещей набралось двачемодана — подарки матери и Лилите. Только бы не случилось худшее…Он отгонял эту мысль, а она вертелась рядом, словно рассерженнаяоса, и жалила в самое больное место. Он все простит Лилите: иредкие в последнее время письма, и ссору с матерью, и даже если онанезаслуженно обидела мать, — но одного не простит… Нет, непойдет на это Лилита, просто у него болезненно разыгралосьвоображение, навеянное неприятностями по службе, письмом матери. Даи с чего он взял, что Лилита нашла другого? «Видимо, я ошиблась всвоем выборе, Лилита оказалась не такой, какой представиласьвначале…» — это еще ни о чем не говорит…

Такой вывод и там, в гарнизоне, и здесь, когда он был почтидома, успокоил его и поднял настроение. Он восторгался зеленью кронпроносившегося мимо леса, словоохотливо рассказывал шоферу, изкакого пекла вырвался, расспрашивал о жизни города, урожае, ценахна рынке.

К дому подъехали, когда во дворе было уже сумеречно — коробкисерых многоэтажных зданий затеняли свет уходящего за горизонтсолнца.

Михаил расплатился с шофером, поблагодарил за быструю езду и,подхватив чемоданы, зашагал к подъезду. Обратил внимание, что дворпуст — теперь мальчишки лето проводят на природе, в пионерскихлагерях, на даче, а когда рос он, было не до лагерей: матьзарабатывала не так уж много, чтобы ему бездельничать целое лето,вот и помогал он ей — то газеты продавал, то почту разносил.Заработок невелик — пятьдесят-шестьдесят рублей в месяц, но кматериным ста двадцати добавок приличный; о даче же они и немечтали…

У соседнего подъезда на лавочке сидели старухи, увиделивоенного, зашушукались, наверное, кто-то из них узнал Михаила; онпоздоровался кивком и поднялся на третий этаж, где была ихквартира. На звонок отозвались сразу — он услышал шаги и узнал —материны. Дверь открылась, и мать, растерянная и обрадованная,обняла его за шею, стала целовать. А из глаз текли слезы.

— Ты чего это? — пожурил ее Михаил. — Я приехал,а ты в слезы. Или не рада? — Он поставил в прихожей чемоданы,посмотрел на дверь одной комнаты, другой — в которой поселила матьЛилиту, он не знал. Ни та, ни другая не открылись.

Мать будто не заметила его взгляда, щелкнула выключателем иоткрыла дверь меньшей комнаты. Из нее дохнуло дорогими французскимидухами, на спинке стула он увидел легкое цветастое платье жены,купленное накануне поездки к матери. Кровать была не заправлена —белое пикейное покрывало наброшено небрежно, словно Лилита куда-тоторопилась.

— Или у меня разместишься? А я на диване, на кухне.

— А где она? — кивнул Михаил на кровать.

Мать пожала плечами:

— Сказала, что пошла к подруге, на день рождения. Где ониотыскали друг друга? Прямо кошка драная: брови выщипаны, ресницыналеплены, на губах и щеках — в палец штукатурки. Ни кожи, ни рожи.Зато одевается — все заграничное. Папа, говорит, во внешторгеработает. Вот и спарились. — Мать помолчала, обдумывая,видимо, все говорить сейчас или подождать.

А у Михаила сердце уже сжалось от ревности, он понял: то, чторассказала мать, только цветочки. Ах, как ему хотелось, чтобы оношибся, он еще на что-то надеялся, и взглядом попросил матьпродолжить.

— Частенько твоя женушка стала вечерами разгуливать иявляться поздновато. А было, что и не ночевала, говорит, у подругиродители на дачу уехали, а она одна боится, уговорила.

— Может, так оно и было? — неуверенно заступился зажену Михаил — пока из сказанного матерью он ничего не услышалпредосудительного: дружба с богатой и модной подружкой, у которойотец служит во внешторге, вечерние прогулки, ночевка — ну и что? Вобществе сверстницы ей, конечно же, интереснее, чем со старомоднойи сварливой свекровью.

— Так, да не так! — категорично возразила мать. —Под хмельком стала домой заявляться твоя… наша любезная Лилита. Анесколько дней назад письмецо я у нее обнаружила. Написала, да,видно, подзабыла захватить. Подружке своей. Ругай не ругай, а яраспечатала и прочитала. Пишет: «Эличка, ты зря на менярассердилась. Твой чувак, — слово-то какое выбрала, а может, ивправду чувак, — нисколько меня не интересует, и я отшила егов тот же вечер. Уж лучше Жорик, чем твой Рамик…»

— Хватит! — оборвал Михаил мать. Лицо у него горело,как от безжалостных постыдных пощечин, кровь клокотала в груди,обжигая сердце, которому было тесно, и оно билось, рвалось наружу.И Михаилу хотелось бежать из этой ставшей вдруг душной квартиры,бежать, не останавливаясь, куда глаза глядят… Нет, прежде надоувидеть Лилиту, эту подлую комедиантку, которая так бессовестноодурачила их, прикинувшись чуть ли не ангелом, невинным,целомудренным существом. Увидеть и сказать одно-единственное слово,которого она заслуживает.

Мать поняла, какую боль причинила сыну, и стала егоуспокаивать: