Штопор

Что с Разумовским? Нервное истощение, страх или простаясимуляция? И как поступить? Отправить в Тарбоган?

Самый простой выход. Но какой это пример для других? Разгильдяяв тыл, а добросовестных в пекло?..

И Сташенков в отпуск укатил. Правда, понять его можно: целыймесяц один вкалывал, крутился как белка в колесе и надеялся, вправебыл надеяться, что командирская должность достанется ему. Априслали… бывшего подчиненного.

Командир полка предупреждал Николая:

— Сташенков ждал этой должности. Летчик он превосходный, акак человек… В общем, легкой жизни не ждите…

Николай легкой и не ждал, но отношения со своим заместителемнадеялся наладить…

Стрелка часов приближалась к двум — восьмой час они на пятачкепод палящим солнцем. Экипажу еще полбеды: Мезенцев растянул чехол,и все забрались в тень (правда, температура и здесь не менее 50градусов), а каково ребятам из группы поиска, которые излазилидесяток скал, изрыли сотни квадратных метров каменистойземли?..

В 14:00 группа поиска выстроилась у вертолета. Лейтенант Штыркинотметил на карте места, где велись работы, выслушал мнение каждогои дал команду садиться в кабину.

Николай взлетел и взял курс на свой аэродром.

После обеда командир полка разрешил экипажу отдыхать доследующего утра. Николай чувствовал усталость, голова была тяжелой,словно жара иссушила мозги, и черепная коробка гудела от зноя, но вказарму он решил не идти — там тоже духота, а в штабе ждалинеотложные дела — донесение надо было написать, полетные листыпроверить. И уснуть вряд ли удастся — никак не может приучить себяспать здесь днем при таком пекле.

В штабе, кроме дежурного наряда, секретчика да писаря, никого небыло, и Николай, взяв нужные документы, направился в канцеляриютретьей эскадрильи. Здесь было пусто. Расстегнув почти все пуговицырубашки, он откинулся на спинку кресла и расслабленно вздохнул.После раскаленной кабины вертолета, давящего бронежилета, запахаэмалита и ацетоновых красок кабинет казался раем. Приятно былосидеть, отрешившись от всего на свете, ничего не делать, ни о чемне заботиться. Хотя бы минутку. Еще бы окунуться в прохладнуюморскую водицу или хотя бы постоять под душем, как бывало вКызыл-Буруне, да подремать в белоснежной постели, пахнущей«Серебристым ландышем» — Наталья любила этот запах и освежала импростыни. Как она там? И Аленка? Осенью дочурка пойдет во второйкласс. Ждет не дождется. Сколько будет слез и разочарований, если кначалу учебы не удастся получить квартиру.

Николай так задумался, что не заметил, как открылась дверькабинета: услышал уже голос, жалостливый, чуть ли не плачущий:

— Пустите, товарищ командир, погреться. Околеваюсовсем.

Повернулся и чуть не упал с кресла: перед ним стоял рядовойРазумовский — в шапке-ушанке, в теплом бушлате; по лицу из-подшапки, по лбу стекали ручейки пота. И глаза у солдата были такиезатуманенные, словно и в самом деле тронулся умом. «Авдруг!.. — мелькнула у Николая мысль. — От такой жары, отперенапряжения или психического стресса вполне возможно».Разумовский, хотя и высокого роста и не хлипкого телосложения,неженка — вырос в интеллигентной семье: отец — крупный специалистпо гидросооружениям, почти все время находится за границей, мать —эстрадная актриса, тоже в разъездах, и Эдуард воспитывалсябабушкой, которая баловала его, не приучала к труду. Последесятилетки Эдика устроили в консерваторию — слух у него былотменный, хорошо играл на скрипке. Но на втором курсе Эдик задурил,стал курить и выпивать, а поскольку выделенного бабушкой бюджета навсе не хватало, пришлось идти на подработки в ресторан, на эстраду.Концерты, как правило, заканчивались попойками, консерваторию онпосещал все реже, и его отчислили. Знакомый бабушкин военком,побеседовав с Эдиком, понял, что юношу может перевоспитать…

— Где бы ты желал служить? — спросил он у него.

— На юге, разумеется, — не задумываясь ответил Эдик идобавил: — У Черного моря.

Военком понимающе кивнул:

— На юге — можно. У Черного моря, правда, не обещаю, но чтовода будет соленой, можешь не сомневаться…

Так Эдик попал под южное солнце Таджикистана, а потомАфганистана…

Военком, разумеется, поступил правильно и разумно. Но хватит лиу изнеженного, избалованного оболтуса характера и силы воли, чтобыпреодолеть армейские трудности? Первые месяцы службы показали, чтоЭдик не тот поддающийся материал, из которого можно лепитьнастоящего человека, стойкого солдата. Он хитрил, ловчил,придумывал всякие поводы, только чтобы увильнуть от работы нааэродроме или даже на кухне. Но старшина эскадрильи, начальниктехническо-эксплуатационной части, люди сильные и жесткие, умелодержали его в руках, пресекали всякие попытки симуляции. И вотвчерашняя истерика, сегодняшнее помешательство. Симуляция это илиреальный срыв психики?

Положеньице!..

Николай обдумывал создавшуюся ситуацию, внимательно вглядываясьв лицо солдата. А может, он пьян или накурился анаши? Здесь,говорят, такое бывало.

— Садитесь, — пододвинул к себе поближе стул Николай,чтобы уловить запах.

Разумовский сел, зябко передернул плечами, дохнул майору в самоелицо:

— Знобит, трясет…

Запаха никакого не было. Может, укол?..

— Аж зубы ломит. — Разумовский клацнул зубами иприблизился почти вплотную к майору. Догадался, о чем подумалкомандир? Николаю в какой-то миг показалось, что Разумовскийосмысленно и настороженно стрельнул в него глазами.

— Мне тоже что-то нездоровится, — сказал он и тожепередернул плечами. — А летать надо, афганский народ отвнешних и внутренних бандитов защищать. Не хочешь помочьэкипажу?

И снова, как отблеск ночной зарницы, настороженный, испытывающийвзгляд.

— Хочу, — болезненным голосом протянулРазумовский. — Только согреться бы. Может, костер разведем? Увас спички есть?

Николай не курил и спичек с собой никогда не носил. А как онинужны были сейчас!

— Спички найдем.

Он стал шарить у себя по карманам. И снова то ли показалось, толи на самом деле в глубине глаз солдата мелькнуло вполнеосмысленное любопытство. Полазив по карманам, Николай открылписьменный стол, один ящик, другой, и, к великой радости, увиделпотертую коробку. В ней было с десяток спичек.

Николай протянул коробок Разумовскому:

— Вот, берите.

Солдат взял недоверчиво, потом вдруг заулыбался, вскочил скресла и пустился в пляс, припевая:

— Вот теперь согреемся, вот теперь согреемся. —Подскочил к другому столу, где лежала подшивка газет, отмахнул сходу несколько штук; продолжая плясать, сминал их. Лицо его тоулыбалось, то перекашивалось в какой-то бессмысленной гримасе, губыоттопыривались, и из уголков скатывалась пена слюны.

Разумовский действительно был похож на человека, лишившегосярассудка, и в груди Николая шевельнулась жалость: талантливыйпарень, мог стать известным музыкантом, а то и композитором… И чтоони, отцы-командиры, скажут теперь его родителям, как объяснятслучившееся?

Разумовский бросил смятые газеты посередине кабинета, осмотрелего: видимо, показалось мало, оторвал еще несколько штук отподшивки, удовлетворенно кивнул.

— А дров где возьмем? — спросил у майора, лишь искосаглянув на него.

— А вот кресла, — вырвалось у Николая, а по спинепробежал холодок: что, если начнет ломать?

— Правильно, — одобрил Разумовский и присел накорточки у брошенных газет — точь-в-точь, как у костра. Открылкоробок.

Николай тоже встал, подошел к двери, вставил в скважину ключ,щелкнул замком. Ключ положил себе в карман.

— А зачем это? — полюбопытствовал Разумовский.

— Чтоб тепло не выходило, — ответил Николай с иронией,не сводя глаз с солдата. И кивнул на окна. — Тут-то не уйдет —окна двойные, зарешеченные.

Разумовский опустил глаза, чиркнул по коробку спичкой. Сломал.Стал доставать другую. Руки у него дрожали.

— А может, лучше на улице? — Голос осип, сорвался отволнения.

— Нет, товарищ Разумовский, на улицу просто так мы теперь свами не выйдем, — как Николай ни сдерживался, слова вылеталиотрывисто, угрожающе. — Отсюда один путь — либо в честныесолдаты, либо…