Штопор

С капитаном Пшенкиным Николай завершал чуть ли не двойнуювывозную программу на боевое применение, а летчик так неуверенноуправлял вертолетом, словно курсант первого года обучения: ни лихихвиражей при маневрировании в «зоне огня противника», ни крутыхгорок, ни точной стрельбы и бомбометания на полигоне. Как ему нирассказывал Николай, как ни показывал, все без толку. А капитан тригода назад окончил военное училище, воевал, правдалетчиком-штурманом в Афганистане около месяца, был легко ранен ивот теперь должен убыть туда командиром экипажа вертолета. А каквыпустить такого? Собьют в первом же боевом вылете. Даже если несобьют, сам может и себя и экипаж угробить. А послушаешь егорассказы об Афганистане, так выходит, он, по меньшей мере, исмертельно раненного командира заменил в бою, и привел подбитыйвертолет на свой аэродром, и душманов что лебеду косил из пулемета.В общем, герой. Но по заслугам не оцененный — только орденомКрасной Звезды награжден, — мол, любил правду-матку в глазарезать, вот и не жаловали его начальники.

На слово он действительно остер, большого о себе мнения и, как ибольшинство малорослых людей — это наблюдение Николая, —болезненно честолюбив. Похвалишь его — грудь колесом, в глазахгордость, самодовольство, чуть пожуришь — насупится, губы в нитку,и такая злость на лице, словно оскорбили его последним словом. Какучили его в училище, уму непостижимо. Правда, в спокойнойобстановке, в полетах по кругу или просто в зону без сложныхэлементов пилотирования он действует неплохо, но стоит изменитьзадание, дать какую-нибудь неожиданную вводную, начинаетнервничать, дергать управлением, и того гляди, натворит бед. Исамое главное, самая отвратительная черта его характера — непризнавать вину, валить все на что-нибудь или на кого-нибудь.

Инструктор, майор Селезнев, под чье начало попал Пшенкин,наотрез отказался с ним летать. Николай подумал, что нашла коса накамень — оба горячие, неуступчивые, имеющие свои достоинства:Селезнев в училище пять лет был инструктором, выпустил более двухдесятков летчиков, Пшенкин в Афганистане воевал, — решил самвывозить капитана… и покаялся. Почти две вывозные программы ухлопална летчика, а толку — с гулькин нос; аттестовать Пшенкина накомандира экипажа Николаю не позволяла совесть. Селезнев, правда,сказал недавно: «Да черт с ним, пусть уезжает от нас, захочет жить,научится». Научится ли?

Они делали четвертый заход на полигон. Впереди внизу средижелтых бурунов песка уже различались макеты пулеметных гнезд,орудий, ракетных комплексов. Пшенкин нацелил на них нос вертолета.И сразу ощутились рывки по высоте и курсу, мишени запрыгали вобъективе прицела, словно боевая машина закапризничала и, какнеобъезженная лошадь, стремится вырваться из упряжки.

— Спокойнее, спокойнее, — посоветовал Николай. —Не дергайте ручкой управления и педалями, держите их на месте.Нацелили на мишени и ждите момента, когда следует нажать нагашетку.

Пшенкин послушался, но стала падать скорость полета, и мишеньснова поползла к верхнему обрезу прицела.

— Скорость, скоростенку не упускайте, — подсказалНиколай, и в тот же миг глухо зарокотал пулемет. Фонтанчикиразрывов снарядов заплясали далеко от мишени.

Николай грустно вздохнул и не вмешивался до тех пор, пока непрозвучал последний выстрел.

— Пошли домой.

Руководитель стрельб на полигоне с ехидцей прокомментировал:

— Ну даешь, Ноль полсотни третий. Всех варанов по пустынеразогнал…

Когда вернулись на аэродром и вышли из вертолета, Николай сказалс укоризной:

— Как же вы воевали в Афганистане?

Глаза Пшенкина вспыхнули негодованием, губы вытянулись в нитку изадрожали.

— А вы слетайте туда и спросите… Поучать, конечно, легче,чем воевать.

Николай проглотил горькую пилюлю: впредь знай, что говорить,кому и когда; упрекать в том, чего не знаешь, простобезнравственно…

— Спасибо за подсказку, — ответил онпримирительно. — Разумеется, слетаю. Не затем, конечно, чтобыо вас спрашивать, а себя проверить. Может, вы и правы — поучатьлегче, чем воевать. Но, сами понимаете, с такими оценками я не могуаттестовать вас на командира экипажа. Может, вам и не надо это? Выуспешно справлялись с обязанностями летчика-штурмана и, я думаю,будете неплохим штурманом звена.

— Штурманом звена я мог стать без ваших курсов, сразу послегоспиталя.

— Вы можете предъявить претензии к обучению? Не согласны сметодикой, с программой?

Пшенкин помолчал, злость из глаз исчезла.

— Простите, вы тут ни при чем. Я не решался сказать вам:после ранения у меня часто голова болит, особенно в полете, когдатребуется умственное и нервное напряжение.

— К врачу не обращались?

— Что вы — сразу спишут!

— Но это все-таки лучше, чем подвергать свою жизнь и жизньподчиненных опасности.

Пшенкин опустил голову.

— Не летать для меня — значит не жить.

Откровение летчика, человека трудного и непокладистого, ипризнание им своей неправоты не обрадовало Николая. В ушах укоромвсе еще звучали слова: «А вы слетайте туда…»

Действительно, какое он имеет моральное право поучать и учитьбоевому мастерству летчиков, когда сам не нюхал пороха? Каким быплохим летчиком Пшенкин ни был, он совершал полеты на боевоезадание, был под огнем пулеметов душманов, и неудивительно, чтопсихика его нарушена. И решение, которое давно зрело в мыслях,теперь было окончательно принято. Николай пришел в штаб, заглянул вкласс, где никого не было, и написал рапорт. Потом разыскалподполковника Владимирова.

— Как дела с Пшенкиным? — был первый вопроскомандира.

— Как сажа бела, — невесело усмехнулся Николай иобъяснил ситуацию.

— Ты полагаешь, и в самом деле головные боли? — снедоверием спросил Владимиров.

— Оснований не верить ему мы не имеем. И мне кажется, онпо-настоящему любит небо.

— Возможно, — неуверенно сказал Владимиров, о чем-тозадумавшись. — Просто летать и воевать — вещи разные.

— Вот и Пшенкин так говорит, — согласно кивнулНиколай. — И имеет на то большое право. А чтобы и мы имелиморальное право судить, кто чего стоит, прошу, Лев Иванович,удовлетворить мою просьбу. — И протянул Владимировурапорт.

Подполковник внимательно прочитал, пожевал губу и сказал, какприговор вынес:

— Ты прав. И нам надо учиться. Но… вначале ты поедешь не вАфганистан, а в академию.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Подмосковье. Зелень садов и лесов, синь неба, ласковые, а необжигающие лучи солнца, чистый воздух, которым ненадышаться, — все это по сравнению со знойными пескамиКызыл-Буруна казалось раем. И сама академия, с ее просторными,светлыми аудиториями, оборудованными стендами с красочнымиплакатами, с компьютерами и тренажерами, с умными, знающими своедело преподавателями, нравилась Николаю. Учеба захватила его,отодвинула в неведомое все другие проблемы. Даже тесная комнатенка,в которой пришлось поначалу ютиться им втроем, не мешала писатьконспекты, готовиться к занятиям. И Наталья делала все, чтобысоздать ему условия: уводила Аленку на улицу или к подругам…возвращались лишь к ужину. А если Николай засиживался и ночью,пораньше укладывала ее спать.

В курсантские годы Николай не очень-то любил лекции, какие быважные и интересные они ни были, предпочитал летать или дажеремонтировать, драить самолеты; теперь же обнаружил в себепоразительную усидчивость — аварийные ситуации на испытательномполигоне не прошли даром, приучили его к скрупулезности,требовательности.

Особенно нравились ему занятия по тактике. Преподаватель тактикиполковник Иванцов, в недавнем прошлом военный летчик-истребитель,командир авиационного полка, затем военный советник в Сирии, умелрассказывать поучительные примеры из боевого опыта авиации изавоевывать внимание слушателей.

Его влюбленность в авиацию была настолько велика, что он нередкопереоценивал ее значение в тех или иных сражениях. Николай однаждывозразил:

— Анатолий Владимирович, а не кажется вам, что всовременной войне приоритет переходит к ракетным войскам, ониявляются основной ударной силой?