Штопор

— Постараюсь.

10

Наталья и не подозревала, что муж обладает такой силой, котораяспособна развеять все страхи, сводившие ее с ума; после обыска иареста ее мучили стыд и унижение, злость и бессилие; решение былоодно — повидаться с дочуркой, сказать свекру и свекрови, что онаперед Николаем очень виновата, но только не в сговоре с бригадиром,и уйти из этой проклятой жизни навсегда.

Но вот появился Николай, спокойный, рассудительный, добрый и вто же время решительный, умный и смелый; он несколько похудел, анещадное солнце и пески пустыни сделали его лицо бронзовым; резчеобозначились скулы, выгорели до цвета соломы брови, и —удивительно! — это придало чертам приятную выразительность исимпатию, которые раньше Наталья не замечала.

«Муж» — это слово прозвучало для нее по-новому — защитник, самыйродной и близкий человек, на которого можно положиться во всем. АНиколай ее — особенный муж, благородный, любящий, сильный… И нетолько потому, что простил ее, сумел забыть боль и обиду,причиненную ею; его не напугали россказни о всесилии местныхорганов правосудия, на компромисс он не пошел, решил один вступитьс ними в бой. И Наталья верила — он не отступится ни при какихобстоятельствах…

Если бы можно было все вытравить из памяти и начать все сначала!Она плотнее прижалась к Николаю, но он не проснулся, почмокал, какребенок, во сне губами, повернулся на другой бок и вдруг застонал,протяжно, жалостно, будто от нестерпимой боли, лишившей егосил.

Наталья решила было разбудить его, но Николай замолчал, затих, идыхание стало, как прежде, ровным, спокойным. А ей сделалосьстрашно: вспомнилась вчерашняя повестка в суд, который долженсостояться через неделю, гневное лицо Николая и его угроза: «Дорогозаплатят они мне за это представление». Часа два он сочинял письмоГенеральному прокурору СССР, а сегодня решил пойти в Бутурлиновку ксамому судье, и хотя Наталья редко видела мужа возбужденным донеистовства — он умел сдерживать эмоции, — она понимала: есливыдержки не хватит, Николай может совершить непоправимое…

Утром она попыталась отговорить его:

— Может, не надо, не ходи; выступишь на суде — все равнотеперь его не отменят.

— На суде меня никто слушать не станет: свидетелем я немогу быть — твой муж, полномочия общественного обвинителя никто недаст. Да ты не волнуйся, все будет в порядке. Я просто хочувзглянуть в лицо этому гангстеру в судейском кресле и сказать емупару слов, чтоб хоть по ночам будили его здравые мысли и холодилидушу за содеянное.

11

Воображение нарисовало Николаю бандитскую рожу судьи: наглыеглаза, узкий, непробиваемый никакими словами лоб, а перед нимоказался маленький, худосочный старичок с лысой головой, накоторой, как на облетевшем одуванчике, осталось несколькоперышек-волосинок, поднятых хохолком над довольно крупным,иссеченным морщинами лбом. И голос был довольно мягким,приветливым, обезоружившим Николая: он не ответил на приветствие истоял истуканом, не зная, что делать и как вести себя дальше.

— Присаживайтесь, — пригласил старичок, указывая вкресло у стола напротив, и, когда Николай сел, продолжил все тем жерасполагающим голосом: — Слушаю вас, товарищ капитан.

— Моя фамилия Громадин, — сказал Николай осипшимголосом и, достав из кармана повестку, положил перед судьей. —Я вот по этому вопросу.

— Я догадался, — мило улыбнулся старичок, незаглядывая в бумажку. — Так что вы хотели сказать по этомувопросу?

— Разве вам не ясно, что жена ни в чем не виновата?

Милая улыбка изменилась в наивную, потом в насмешливую.

— Приятно слышать слова любящего мужа, — посленекоторого молчания проговорил старичок. — Это ныне — нечастое явление. Хотя, как не порадеть родному человеку? Разрешите втаком случае вам задать вопрос?

— Пожалуйста, — пожал плечами Николай, все еще никакне соберясь с мыслями, разрушенными добрыми словами и отношениемэтого старичка-колдуна в судейском кресле.

— Надеюсь, вам известно, что на машине, на которой увезливорованное, — он увидел сверкнувшие негодованием глаза Николаяи поправился, — скажем мягче, незаконно полученное зерно,погиб Рогатнев? Погиб из-за того, что напился на вырученные заворованную, приобретенную незаконно, пшеницу до одурения и то ливывалился на ходу из кузова, то ли дружки выбросили.

— Но при чем тут жена?! — Колдовской дурман наконец-тоначал спадать. — Пшеницу она отпустила по распоряжениюбригадира Манохина. Разве трудно это доказать!

— Не горячитесь, молодой человек, — снова милоулыбнулся старичок. — Я понимаю вас, но и вы поймите меня,взгляните на происшедшее глазами правосудия: разворовываетсягосударственное добро. Надо пресечь это? Надо. Вы спрашиваете,трудно ли доказать, что распоряжение дал бригадир? А вы самипорасспрашивайте тех, кто был на току, послушайте, что они вамскажут. Кстати, на Манохина тоже заведено уголовное дело. И будьтеуверены, суд разберется, кто прав, кто виноват. — Он полисталбумаги, словно отыскивая оправдательные или обвинительные факты,пробежал по строчкам глазами и посмотрел на Николая с полнымсочувствием. — А ваша супруга в данной ситуации вела себя,прямо скажем, не лучшим образом. Грамотный, образованный человек, ане понять, где беззаконие, воровство, — трудно в этоповерить, — причмокнул губами. — Да еще убийствопроизошло. Положение, сами понимаете, хуже губернаторского. Скажитеспасибо вашему родственнику Алексею Петровичу.

— А он при чем здесь? — удивился Николай.

Старичок пожевал губами, улыбнулся прямо-таки ангельски:

— Если бы не он, мы, наверное, не беседовали бы вот так.Алексей Петрович хотя и простоватый на вид мужичок, без высшегообразования, а ума палата, повидал он на своем веку немало, идружбой его я дорожу, к советам прислушиваюсь.

Это был явный намек на то, на что уговаривал родственник. И какхитро ввернул: «дружбой его дорожу, к советам прислушиваюсь». Мол,не я прошу взятку, а дядя твой предлагал. И у Николая мгновенно,как в аварийной ситуации, созрел план.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Постараюсь и явоспользоваться советами дяди.

— Еще какие-нибудь будут вопросы? — мило улыбнулсясудья.

Вопросы, разумеется, имелись, но Николай прибережет их длядругого раза, и задавать их будет, наверное, не он…

— Нет.

— Вот и хорошо.

Они пожали друг другу руки, как добрые приятели.

На улице Николай вздохнул полной грудью, будто очищая легкие отсмрадного чада, которым надышался в судейской келье. Вот гнида!Из-за стола не видно, на голове три волосинки остались, а всехапает. Чего ему не хватает и зачем ему деньги? Пьянствует? Непохоже. На молодых девиц тратит? Способен ли он еще на любовь?..Для детей, внуков копит?.. Вряд ли — такие скопидомы за копейкуудавятся…

Итак — к прокурору! Лучшего момента схватить старичка-паучка залапы не придумаешь… А если прокурор с ним заодно?.. Стоп, НиколайПетрович, не торопись. Можно не только испортить дело, а и самомупопасть в прескверную ситуацию. Эти подонки на все способны. ВОБХСС? По зубам ли им этот орешек и захотят ли связываться они ссудом?.. И от Генерального прокурора ждать быстрого ответа, темболее реагирования, не приходится. Как же быть? Есть же кто-то,кому подотчетен суд и кто может пресечь мздоимство?.. Есть!Партийные органы. Секретарь горкома… Нет, лучше председательгорисполкома, он знает отца, и отец о нем отзывался как опорядочном человеке…

Его принял рыжебровый полноватый мужчина лет сорока, озабоченныйчем-то и не очень довольный неурочным визитом, но, узнав, что этосын Громадина, предисполкома подобрел и внимательно выслушалНиколая.

— Помощник рассказывал мне об этой истории, — сказалпредседатель, — но несколько в другой интерпретации, и я незнал, что это ваша жена. — Подумал. — Хорошо, что вызашли ко мне. Давайте вот как договоримся: вы ступайте домой,успокойте жену и родителей, а я посоветуюсь с компетентными людьми,как поступить лучше и что предпринять. О нашем разговоре ни слова,даже родным.