Штопор

На третий день приезда, после разговора в суде, пошел по селу сНатальей и Аленкой, будто бы прогуляться.

У дома Кусаткина Николай увидел старика, сидящего на скамейке упалисадника.

— Здравствуйте, Дмитрий Никитович, — Николай, пообычаю сельчан, снял фуражку, выражая старику почтение.

Старик привстал и подслеповато уставился на Николая, подошелпоближе.

— Никак, Николаша, Петра Васильевича сынок?

— Он самый, Дмитрий Никитович. Вот иду по селу, смотрю —будто ничего внешне и не изменилось, если не считать людей: однипостарели, другие, каких я видел пацанами, вымахали выше меня.

— Так оно, так, Николаша. А ты-то каков! Прямо енерал, едяттебя мухи с комарами. А это, значит, жена с дочкой? Их-то я виделтут надысь. На побывку, значит?

— На побывку. Везде хорошо, а домой, в родной угол, тянет.Вот приехал, а отец приболел, не с кем и рюмку выпить, о колхозныхделах поговорить. Вы зашли бы?

— Выпить, поговорить — эт мы всегда рады, — счастливозаулыбался старик. — А когда зайтить-то?

— Да хотя бы сегодня, хоть сейчас. Мы вот вышли вечернимвоздухом подышать.

— Дык эт я мигом. — Оглядел себя. — Вот толькопинжак сменю. А можа, чуть попозже? Бабка моя тоже ни к хренунегодная, самому приходится за коровкой ухаживать, кормить,доить…

— Можно и попозже. Управляйтесь и приходите, а мы пока столсообразим.

— Ладушки, Николаша. Вот спасибо тебе, едят тебя мухи скомарами.

— Не придет, — усомнилась Наталья, когда они отошли отдома Кусаткина.

— Придет, — засмеялся Николай. — Не придет, априбежит, несмотря что ноги больные.

Кусаткин действительно не заставил себя ждать — явился, едвастол начали накрывать, веселый, довольный и в другом, более чистомпиджаке. Увидел на столе большую бутылку «Столичной» и вовсезасиял.

— Это ведь сколько ее, едят ее мухи с комарами, я не то чтов рот не брал, в глаза видеть не видывал. Небось из Москвыпривез? — спросил он у Николая.

— Почему — из Москвы? Теперь ее и в Бутурлиновкепродают. — Николай с интересом наблюдал, с каким вожделениемстарик поглядывает на бутылку и на закуски, время от временисглатывает слюну. — Присаживайтесь к столу, — не сталтомить его более Николай. — Пока они накрывают, мы по рюмочкепропустим.

Старик сел и удивленно посмотрел на мать Николая, поставившую настол новое блюдо.

— Да куды же это, едят вас мухи с комарами? На свадьбу, чтоли?

— Закусывай, ешь, — ответила мать. — Сынок к намв гости не часто приезжает.

— Петр Васильевич, а как же ты? — крикнул Кусаткинсвоему приятелю и прежнему собутыльнику. — Можа, подымешься?Рюмочку, а оно и полегчает.

— В другой раз, — отозвался отец. — Выпейте заменя.

— Ему нельзя, — вступилась за отца мать. — Врачне разрешает — нервы.

— Нервы, оно так, едят их мухи с комарами. — Старикпотянулся к рюмке, едва Николай налил ее: — Ну, будемздоровы, — и одним глотком осушил рюмку. Вытер рукой губы,помотал довольно головой.

— Кстати, Дмитрий Никитович, — перешел Николай кглавной теме, — а почему вы отказались в этом году сторожитьна току? Работенка там не такая уж трудная и привычная вам.

Старик подумал, мотнул головой и, хитровато глянув на Николая,усмехнулся:

— Оно верно, не трудная и привычная. Только по нынешнимвременам платят дюже мало.

Похоже, он разгадал, куда клонит Николай, и ловко ушел ототкровенного ответа. Видимо, Николай поспешил с вопросом. Пришлосьискать обходный маневр.

— Говорят, у вас собираются из колхоза совхозделать? — Николай налил еще. — Как вы считаете, к лучшемуэто или к худшему?

— Знамо дело, к лучшему, — понимающе заключил Кусаткини опорожнил и эту рюмку.

— А чем? В чем тут резон?

Старик хитровато подмигнул Николаю:

— Резон есть, Николаша, — в совхозе больше платят.

— Но в колхозе хлеб дают, солому, сахар, растительноемасло.

— Дають. Кому надо. А кто и так береть, бесплатно. Воттеперь и прикинь: денег в совхозе платить будут более, а хлеб ипрочее по-прежнему бесплатно.

— Но ведь это воровство, и рано или поздно отвечатьпридется.

— Верно рассуждаешь, — похвалил старик. — Скольверевочке ни виться, конец будет. Вот тебе и сказ на твой вопрос,почему я не пошел ныне в сторожа. — Старик просительнопосмотрел на бутылку, отблагодари, мол, за откровенность.

Николай налил.

— Значит, воровали?

— Воровали, — кивнул Кусаткин. — А кому хочется втюрьму садиться, срамиться на старости лет? То-то и оно, —заключил он грустно и отхлебнул немного.

— Но вы-то тут при чем? — не понял Николай.

Старик согласно кивнул, закусил.

— А ты у жинки своей спроси, при чем… Бригадир наш,которого ныне величают Владимиром Кузьмичом, бандит с большойдороги. Присосался к колхозу, как паук кровопивный, не отдерешь.Дружками обзавелся и из милиции, и из района, попробуй, возьми егоголыми руками.

— Почему голыми? У вас же факты! — в порыве воскликнулНиколай. — Стоит вам только дать показания…

— Показания? — Старик будто сразу протрезвел. Покрутилрюмку, допил. — Нет, мил-человек. Ты побыл тут да уехал, а намс бабкой век доживать, и я не хочу, чтоб мне красного петуха подкрышу пустили. — Он хрустнул малосольным огурцом, пожевалпо-стариковски с шамканьем и причмокиванием, вытер ладоньюгубы. — Спасибо за угощеньице. Рад был поздравить Николашу сприездом. — И тяжело поднялся. — Пора итить, а то бабказаждалась небось. Приспичит — то водицы ей, то еще чего. Шестой годмается и меня мает. А куды поденешься?..

Николай понял, что большего от старика ничего не добьешься,пошел его проводить. Но ошибся. На улице старик вдруг сам заговорило том, что его интересовало.

— Я — што, я винтик маленький, сторож, чего видел, чегонет. А вот ты, Николаша, ключик к Маняше Таковской подбери. Та,едят ее мухи с комарами, — перешел на прежний, веселый ладдед, — знает премного. Манохин, не смотри, что молод, а знал,когда воровать — ночью легче попасться. Вот и возил машинами приясном солнышке у всех на глазах. А куда — пойди, проследи.Сказывают, частенько он наведывался к Сиволапу. А еще — до МанькиТаковской — Танька у него была, Иван Ефимыча дочка. Ту крепко,сказывают, одаривал. Помнишь ее, кажись, твоя ровесница?

Еще бы не помнить Татьяну, первую любовь Николая. Нет, она былане ровесница и Николай в одном классе с нею не учился, но в школу ииз школы нередко шли вместе.

Николай понимал, что старик в свидетели не пойдет, но и то, чтоон рассказал, ценность для суда имело немалую. Надо было выведатьеще кое-что у любовниц Манохина. Маняша Таковская вряд ли чторасскажет — зачем ей портить свою репутацию перед мужем, — авот Татьяна…

Отцу полегчало — уколы, массаж, растирание мазью подняли его наноги, — он мог ходить по комнате, обедал за общим столом,порывался поехать в город, в суд и «дать там разгону», но Николайсдерживал его, уверяя, что отец только испортит дело, он разберетсясам и тогда с убедительными фактами, а не с голыми руками явится кпрокурору. Отец с трудом поддался уговорам.

Целыми днями Николай расхаживал по селу, бывал в поле,разговаривал то с одним, то с другим, собирая по крупицамкомпрометирующий бригадира Манохина материал: один видел, как впрошлом году он кутил с кладовщиком маслозавода, а потом отправлялтуда машинами подсолнечные семечки, зачастую не привозя на нихприемные накладные; второй оказался невольным свидетелем незаконнойсделки с инженером Сельхозтехники: твои — мясо и мед, наши —запчасти, третий слышал от соседки, что «Владимир Кузьмич своейполюбовнице Маньке Таковской дубленку подарил».

И хотя не всему можно было верить, вернее, не все можно былодоказать, Николай не сомневался — во всем виноват Манохин, и естьвсе основания привлекать его к судебной ответственности.

Пытался Николай вызвать на откровенную беседу и Марию Таковскую,но, как и предполагал, она при первом же слове о бригадирешарахнулась в сторону, бросив злое и оскорбительное:

— У своей жены порасспрашивай о нем, она тоже с нимпшеничкой распоряжалась.