Штопор

— …Не пойму я наше правительство, — высказал своемнение председатель, — самим жрать нечего, на посевную шапкупо кругу пустили, а в пострадавшую Францию везем отборную пшеничку:нате, мол, дорогие капиталисты, а то вы очень отощали. Разве такможно?

В комнате наступила тишина — такого в адрес правительства давноникто не высказывал. Почувствовал и председатель, что взапальчивости сказал лишнее, поправился:

— Я понимаю, большая политика, капиталистов тоже надо всвою сторону склонять, но в первую очередь о своих надо думать.Первый тост товарищ Сталин поднял за русский народ. Идействительно, кто вынес самое тяжкое в этой войне? Русские… А ктоныне самый бедный, самый голодный? Тоже русские…

Поправка получилась не совсем удачной и еще сильнее заострилавопрос. Снова воцарилось молчание.

— Хватит о политике, — решил выручить председателяотец. — Давайте поговорим о наших насущных делах: землясохнет, а посевная почти на месте.

Ему удалось увести разговор от щекотливой темы, но увестипредседателя от наказания за «крамольные мысли» не смог.

Прошло дня четыре после праздничного застолья, председателявызвали в район, и оттуда он больше не вернулся.

Отца Николая вызвали на допрос, попросили рассказать, что заразговор шел при застолье; тот понял, в чем дело, изложил сутьполемики вокруг Соединенных Штатов; слова председателя о помощиФранции опустил. Ему напомнили. Он стал отрицать: такого не слышал.Ему пригрозили, но он стоял на своем.

Их, четырех свидетелей, почти каждый день вызывали на допрос засемь километров. Не вызывали лишь Циклопа. На суде стало ясно,почему его обходили.

На второй день после застолья Циклоп явился к председателю истал требовать, чтобы тот выписал ему два пуда семенной пшеницы илихотя бы проса — семье-де есть нечего. Председатель возмутился:

— Ты всю войну дома просидел, малых детей не имеешь, а чтотогда говорить солдаткам, оставшимся вдовами с пятерыми детьми?

— Это их и твоя забота, а я прошу за себя, — отрезалШершнев.

— За себя, значит. Тогда послушай, что я тебе скажу: тот,кто в такую трудную годину думает только о своем брюхе, за счетсирот хочет быть сытым, — самый страшный негодяй, которогонадо уничтожать, как фашиста. Понял?

— Понял, — не смутился Циклоп. — Но не в твоемположении грозить. Ты забыл, как вчера Советскую власть поливал?Так что выпиши зерна — и забудем про вчерашний разговор и нынешнийспор.

— Шантажировать?! — Председатель схватил чернильницу изапустил в кинувшегося к двери «просителя». — Да я второй глазтебе, сволочь, выбью!..

Председатель был честен, смел и горяч. Но на суде это вовнимание не приняли. Дали ему пять лет тюремного заключения сотбыванием в лагере строгого режима, которого он не выдержал.

А Шершнев жил в селе сам по себе, ненавидимый всеми и всехненавидящий. Дети обходили стороной этого длинного и худого старикас единственным, колючим, как шило, глазом; взрослые отворачивались,словно от прокаженного. Но чем он становился старее, тем сильнееего мучила совесть — гордыня спала, потянуло к людям.

В честь десятилетия победы над фашистами сельчане решилипоставить мемориал с именами погибших. Начался сбор средств.Доверили это дело отцу Николая. Принес деньги и Шершнев, тысячурублей. Но отец денег от него не принял, сказал:

— Нет, Фома Лукич, на святое дело и деньги должны бытьсвятыми — чистыми. А на твоих — кровь. Ты убил Лепехина ни за чтони про что, и никаких твоих денег не хватит, чтобы искупить вину.Уходи.

И Циклоп ушел из села насовсем, бросив дом, хозяйство.

Надо ж было ему повстречаться Николаю на родной земле! Словнонедобрый предвестник. И сердце заныло, затосковало еще больше,предчувствуя недоброе.

Что же там случилось такое, что вынудило родителей оторвать егоот службы, срочно лететь за тысячи километров?

8

Николай ожидал всего — и что Наталья забрала дочь и уехала отродителей, дав им понять, что не любит Николая, и что отец тяжелозаболел и может не подняться, и что с Аленкой приключиласькакая-нибудь беда, — но чтобы его Наталью судили за соучастиев воровстве колхозной пшеницы, такое ему и присниться не могло. Нокогда побывал в суде и поговорил со следователем и прокурором, делополучалось намного серьезнее, чем он посчитал поначалу: без суда необойтись, даже если будет доказано, что Наталья отпустила пшеницупо указанию бригадира — почему она нигде не записала?

Странным было и то, что бригадир до сих пор находился насвободе, арестованные непосредственные исполнители (их непонятнопочему держали в общей камере) твердили одно: Манохин никакогораспоряжения им не отдавал, они-де сами надумали «обхитритьнеразбирающуюся в их колхозных делах приезжую». Ясно, что онидоговорились. А выгораживали бригадира, видимо, потому, что с нимсвязаны и делишки покрупнее…

Как бы там ни было, Николаю придется самому искатькомпрометирующие данные против бригадира, чтобы оправдалиНаталью.

Он и не подозревал, что Наталья так дорога ему. Сколько они невиделись? Месяц. И несмотря на то что он постоянно отгонял думы оней, Наталья не выходила из головы, а когда она увидела его,подъехавшего к дому на такси, и бросилась к нему, у негоперехватило дыхание, спазмы сжали горло. Он, преодолев мимолетнуюслабость, твердо шагнул ей навстречу. Обнялись, поцеловались. Ееглаза застилали слезы, но он успел заметить в них радость иглубокую, отдавшуюся в его груди жалостью тоску, словно пережилаона за этот месяц тяжелую трагедию. И еще ему показалось, чтоНаталья сильно изменилась — похудела, под глазами залегли темныекруги — и в поведении ее появилось что-то новое, незамечаемое имранее — неуверенность, покорность, виноватость…

Хотя и говорят, что горе не красит людей, а Наталья стала ещекрасивее: черные глаза на похудевшем лице горели еще ярче и будтообжигали Николая; загар ей очень шел, так и хотелось потрогатьбронзовые плечи, шею, руки.

Он очень соскучился по ней…

Ночью они долго не спали и, опьяненные любовью, забыли про всеневзгоды, неприятности, которые были и которые ожидали их впереди;ласкали друг друга, целовали, шептали нежные слова. И Наталья, какжена, открылась ему совсем другой: не сдержанная, отвечающая нажелания по обязанности, а темпераментная, страстная — такие чувствамогут быть только у любящей женщины. И Николай был готов заплатитьза такую любовь чем угодно…

Профессия военного летчика приучила его мыслить логически: всевзвешивать, анализировать, а потом уже принимать решение. Натальяпопала в беду по вине злоумышленников, и главный из них бригадир,против которого пока нет улик. Надо найти эти улики.

— Скажи, папа, — обратился он с вопросом котцу, — почему бригадир именно вас попросил быть сторожем ивесовщицей на току?

— Видишь ли, сынок, тут такое положение сложилось — некомув колхозе работать, и с этой стороны ты его голыми руками невозьмешь, — понял смысл вопроса отец. — Вот ковырнутьпоглубже, в прошлые годы, — ведь не впервой такую авантюру онпроворачивает. Но как тут подступиться — ума не приложу.

— А кто в прошлом году был сторожем и весовщиком?

— Сторожем Митька Кусаткин, а весовщицей Манька Таковская.Поговаривали, будто она шуры-муры с бригадиром водила.

— А почему же в этом году он их не назначил?

— Манька Таковская замуж вышла, скоро рожать будет, аКусаткин категорически отказался. Почему? Поди узнай. Разве онскажет? А когда я согласился, он как-то надысь спрашивает: «А небоишься?» Я в ответ: «Кого?» — «Да жулья ноне, — отвечает сусмешкой, — говорят, много объявилось». Вот и покумекайтеперь, насчет чего он…

Это уже была какая-никакая зацепка. Интересно, разговаривал ли сним следователь? Если разговаривал, все равно мало чего добился —Кусаткин просто так не раскроется: самому могут быть неприятности —почему ранее молчал? А возможно, и имеет к тому делу причастие.Мария Таковская тем более будет молчать — к чему старые девичьигрехи напоказ выставлять?..

И все-таки Николай решил повстречаться с ними поодиночке.