Штопор

— Я виновным себя не считаю, чтобы оправдываться, товарищгенерал-лейтенант, — резко, с дрожью в голосе ответилНиколай. — Почему-то майор Сташенков не считаетпредосудительным то, что понес цветы. А если это сделал другой —преступление.

Гайвороненко поднялся, прошелся вдоль стола.

— Н-да. Некрасивые, а точнее говоря, грязные делишки ввашем царстве-государстве, Михаил Иванович. — И перевел взглядна генерал-майора, сидевшего рядом с ним. — Вот что. АндрейСтепанович, давай-ка завтра на «точку», разберись во всем. Потомрешим, что с этими лихими молодцами делать.

Обратную дорогу они также молчали. Сидели на тех же местах —один слева, другой справа по борту, не глядя друг на друга, думаякаждый о своем; и если на пути в Кызыл-Бурун они еще надеялись напримирение, то теперь оба понимали — вместе им не служить. Николайискал выход. Подать рапорт с просьбой перевести обратно? Но есть литам вакантное место и не раскрылась ли причина его столь внезапногоотъезда? И уехал ли на курсы командиров Симоненков? Быть в глазаходнополчан посмешищем Николаю не хотелось. А оставаться здесь подначалом Сташенкова, который может выйти из воды сухим, бессмысленно— теперь майор и вовсе от него не отступится…

«Пчелка» зашла на посадку и мягко стукнулась колесами о бетонку.«Газик» уже поджидал командира. Рядом с машиной стоял дежурный поаэродрому, молоденький старший лейтенант, прибывший месяц назад, скрасной повязкой на рукаве. Дождавшись, когда Сташенков спуститсяпо трапу, шагнул к нему и бодро доложил:

— Товарищ майор, за ваше отсутствие в гарнизонепроисшествий не произошло, личный состав занимается согласнораспорядку дня…

Сташенков пожал ему руку и полез в машину.

Старший лейтенант подошел к Николаю:

— Товарищ капитан, а вам телеграмма. — Он достал изнагрудного кармана рубашки сложенный вдвое и заклеенный узкойлентой бланк, протянул его. Николая обдало жаром — ничего хорошегоэта нежданная телеграмма ему не сулила, — и он неохотно, будтобоясь обжечься, взял листок. Развернул. «Срочно выезжай, тяжелозаболел отец. Мама», — единым взглядом прочитал он.

Еще и это! Так не ко времени. Но ничего не поделаешь, беда непредупреждает, когда появится. Придется писать рапорт оботпуске.

Дома он еще раз прочитал телеграмму и удивился: почему подписаламать? Где Наталья? Почтовое отделение находится в городе, в пятикилометрах от села, и идти туда матери с ее больными ногами исердцем вряд ли под силу… Что же за этим кроется? Может, Натальядля убедительности поставила подпись матери? А если уехала?..Поняла, что не любит его и не сможет никогда полюбить? Всевозможно.

7

Самолет летел то над равниной, покрытой уже созревшими и вомногих местах убранными хлебами, то над лесом, зеленым, кажущимся свысоты полета громадным ковром с нежными волнообразными оттенками,то над белыми игрушечными домиками, выстроенными вдоль речки илидороги, то над большими городами с дымными трубами, узкимиулочками, мчащимися по ним в разные стороны автобусами, трамваями,троллейбусами.

Тихоходный «Ан-24» высоко не забирался, шел на четырех тысячах,и его пока не болтало — солнце только взошло и прогрев был невелик.И чем дальше он уходил на север от Кызыл-Буруна, тем ярче и сочнеестановились краски, тем легче дышалось — словно здесь был другойвоздух, — тем радостнее становилось на душе у Николая. Онсмотрел в иллюминатор и думал о предстоящей встрече, об отце иНаталье. Отец и без того частенько болел: два ранения и годы — емупод семьдесят, а жизнь прожил нелегкую и неспокойную; характер, каки у Николая, жесткий, бескомпромиссный, тоже всю жизнь правду ищет,борется за нее и не раз бывал битым.

В Воронеже Николай пересел на поезд и рано утром приехал вБутурлиновку. Телеграмму он не давал, потому никто его не встречал,пошел искать такси. На остановке к нему подошел грязный, оборванныйстарик с косматой бородой и одним почти бесцветным глазом, протянулруку:

— Подайте, Христа ради, одинокому старцу…

Что-то в старике было знакомое… Голос, один глаз. Ну, конечноже, Шершнев Фома, или дед Циклоп, как звали его все на селе.

— Здравствуйте, дедушка Фома, — поздоровался Николай иполез за кошельком.

Старик весь подобрался, сверля его одиноким слезящимся глазом, ивдруг шарахнулся в сторону, бормоча под нос какие-то проклятия.

Тоже, видимо, узнал. Но проклятия сыпал не Николаю, а, вероятнеевсего, отцу. То была давняя история, когда Николая не было еще насвете. Но он ее знал и помнил. Да и разве такое забывается?!

…Отца забрали на фронт в самом начале войны, когда он толькоженился, а вернулся домой уже в конце сорок пятого.

Героическими подвигами не хвастался — да их, видимо, и небыло, — первый раз ранило под Москвой на второй день какприбыл на передовую — осколком распороло плечо, и он провалялся вгоспитале более четырех месяцев. Потом учеба под Пензой вкавалерийской школе, формирование, первый неудачный бой подВоронежем, где чудом от эскадрона уцелело несколько человек,оборонительные бои за Дон у Лисок, на левом фланге Воронежскогофронта, остановившего на этом направлении продвижение немцев, боипод Харьковом, где снова был ранен, и тоже осколком в спину, отчегои мается теперь поясницей.

И все-таки судьба была к нему милостлива — остался жив и неискалечен, вернулся домой хотя и без орденов, но медалей«нахватал». Особенно гордился «За отвагу», «За оборону Москвы», «Завзятие Будапешта».

Дома его ждала чуточку похудевшая, но не постаревшая верная женаи маленькая дочурка, щебетунья Анюта, такая же голубоглазая,русоволосая, как мать. И ждали новые трудности, испытания. В том жесорок пятом, в конце зимы, воры оставили семью без средствсуществования — увели корову, единственную кормилицу, молококоторой шло на питание, на одежонку, спасавшую от холода.

И ни куска хлеба! Отец удивлялся, как они выжили и чем живутсейчас?

Пошел к председателю колхоза: «Дай зерна хоть в счет аванса». Апредседатель, тоже инвалид войны, показывает письмо-ходатайство врайком партии, чтобы выделили колхозу ржи, пшеницы, ячменя, овса напосевную.

— Можешь сам проверить амбары. И таких, как твоя семья, впоселке девяносто девять процентов…

Не многие из тех, кто вернулся с фронта, оставались в колхозе —уходили на железную дорогу, в город, где какой-никакой давалипаек.

И колхоз поднимать надо было. У отца сердце сжималось от боли,когда шел по колхозному двору, где до войны в конюшнях стояли сытыекрасавцы-кони, под навесом блестели краской комбайны, косилки,молотилки.

Теперь было пусто, разорено, развалено. От лесных посадок,тянувшихся ранее по обе стороны колхозных прудов вдоль улиц, неосталось и деревца.

— Тогда пиши еще одну бумагу, — сказал отецпредседателю. — Пиши, чтобы выдали не только посевной фонд, нои ссуду колхозникам — люди с голоду умирают.

Вместе они составили письмо, послали. И добились — выдалинуждающимся ссуду, правда, не зерном, не хлебом, а деньгами, но,оказалось, был кое у кого хлебушек, торговали им потихоньку.

Правда, вскоре председателя арестовали, но тому была другаяпричина, за которую чуть не поплатился и отец…

День Победы сорок шестого уцелевшие фронтовики все-таки нашличем отметить — где-то раздобыли самогону, бражки — и собрались задеревянным столом вшестером: председатель колхоза Лепехин,бригадир, отец, еще два ветерана и Шершнев-Циклоп, одноглазыйкрепкий мужчина, окривевший еще в детстве, в драке, потому непризванный в армию.

К компании фронтовиков он примкнул без приглашения.

— Не откажите, дорогие защитники, угостить вас в такой деньпо рюмочке…

И хотя в селе его все недолюбливали, отказывать не стали — втакой день грех обижать человека: как-никак трудился в колхозе,значит, тоже внес свой вклад в Победу.

Выпили по рюмке, по второй, разговор зашел, как бывает в такихслучаях, о политике. Рассуждали, насколько разбогатела на войнеАмерика, долго ли придется выплачивать ей за оружие и тушенку,поставленные по ленд-лизу, о бедственном положении во Франции, всвязи с тем, что экономика разрушена войной, и о помощи ейСоветским Союзом.