Страница 52 из 95
Любопытная запись, характеризующая власть сотского, содержится вНовгородской Первой летописи под 1118 г.: «Приведе Володимир сМьстиславом вся бояры новгородьскыя Кыеву, и заводи я к честьномухресту, и пусти я домовь, а иныя у себе остави; и разгневася на ты,оже то грабили Даньслава и Ноздрьчю, и на сочьскаго на Ставра, изатоци я вся» {175}. Данный текст позволяет сделать важные выводы. Слово «грабили»здесь нельзя понимать в буквальном смысле, поскольку «грабежом»занимались новгородские бояре, в том числе и сотский Ставр. Вдревнерусской лексике термин «грабеж» обозначал, помимо прочего,определенный вид наказания по суду {176}. Сообщение летописца как раз и следует толковать в качествесвидетельства о наказании, заключавшемся в конфискации имуществавиновных {177}. Сотский Ставр, следовательно, наряду с другими знатныминовгородцами творит суд над Даньславом и Ноздречей, принадлежавшимик боярству. В этом мы усматриваем пример осуществления властисотского, распространяющейся на бояр. Заточение Ставра в КиевеВладимиром Мономахом и сыном его Мстиславом со всей ясностьюпоказывает, что сотский, чьи действия вызывали княжеский гнев, невходил в круг чиновников новгородского князя, а являлсяпредставителем общинной администрации. Еще одно подтверждение нашеймысли находим в Уставе князя Всеволода Мстиславича, где княжие мужипоставлены особняком от сотских: «А ты вся дела приказах святейСофии и всему Новугороду моим мужам и 10-ти сечьскыим…» {178}
Необычайно красноречиво известие летописца о событиях1230–1231 гг., в ходе которых новгородцы «даша посадничьствоСтепану Твердиславичю, а тысячьское Миките Петриловицю, а добытокСеменов и Водовиков по стом розделиша» {179}. Это значит, что люди, распоряжающиеся посадничеством итысяцким, живут по сотням. Приведенные сведения о сотских избавляютнас от необходимости приводить аналогичные данные относительнотысяцких. Добавим только, что на летописных страницах тысяцкийвырисовывается как должное лицо всего Новгорода, но не части егонаселения {180}.
Итак, привлеченные нами источники позволяют утверждать, что ипосадник, и тысяцкий, и сотские были органами власти всей городскойобщины, а не двух разных административно-территориальных системНовгорода. Вопрос же о соотношении этих органов надо, по нашемумнению, рассматривать в хронологическом плане.
Происхождение сотен, как мы уже отмечали, теряется в глубинахпервобытности {181}. Древнейшие. же сведения письменных источников о сотскихотносятся к концу X в. Сотские и десятские фигурируют влетописном рассказе о пирах князя Владимира {182}. На новгородском материале к выводу о древности сотен пришелА. В. Куза, убедительно обосновавший свои наблюдения {183}. Что касается концов, то их образование связано с доступнымивзору исследователя временами. Во всяком случае, мы знаем, что вНовгороде в XII в. было три конца (Славенский, Неревский иЛюдин). Несколько позже появляется Плотницкий конец, а за нимгде-то на исходе XIII в. — Загородский {184}. Весьма показателен тот факт, что процесс трансформациисельских общин в городские концы доступен для изучения даже наматериалах XV–XVI вв. {185}Похоже, что сотни древнее концов. В ходе исторического развитиякончанская система наложилась на существующую сотенную организацию,связанную прежде всего с военным бытом. В результате разложенияродоплеменного строя сотенная система изменилась, но не исчезла:сотни и сотские сохранялись еще долгое время, обеспечивая наряду сдругими институтами нормальное функционирование древнерусскогообщества.
Мысль о противостоянии концов и сотен — лишь звено в интереснойгипотезе В. Л. Янина об имманентном разделении Новгородана привилегированное боярство и непривилегированное остальноенаселение. Другим таким звеном является вопрос о новгородском вече.Еще в 1970 г. В. Л. Янин, основываясь на сообщенииисточника XIV в. о 300 золотых поясах и считая, что примернотакое количество усадеб было в Новгороде, нарисовал картину вечевыхзаседаний небольшой — олигархической группы в 300–400 человек {186}, причем одним из аргументов являлось то, что на Ярославовомдворище археологическими раскопками не было обнаружено достаточнойплощади, чтобы поместить там более 300–400 человек. Здесьзаключалось и определенное противоречие. Автор отмечал, что вНовгороде одному владельцу принадлежало 2,3, а то и больше усадеб.Подставляя эти цифры в подсчеты В. Л. Янина, получаемцифру в 50–100 человек. Такая группа могла поместиться где угодно,но переставало «работать» сообщение о 300 золотых поясах {187}.
В статье, опубликованной годом позже, В. Л. Янин всоавторстве с М. X. Алешковским писал уже о вече возлесв. Софии, указывая, что «вече состояло из представителейпривилегированного сословия, но его работа велась не за плотнозакрытыми дверьми, а под открытым небом, в окружении толпы,неправомочной, но способной криками одобрения или негодованиявлиять на решения вечников» {188}. Стало быть, место для толпы, пусть неправомочной, все женашлось. В работе 1973 г., несколько сместившей акценты,В. Л. Янин характеризовал как «весьма неточный тезис оналичии в Новгороде резко полярного размежевания населения нанебольшую группу крупных землевладельцев, пользующихся всемипривилегиями вечевого строя, и зависимое население, полностьюлишенное вечевых прав» {189}. Однако в более позднем труде автора вновь появился тезис1970 г.: «Мизерность этой площади (вечевой. — Авт.) соответствует выводу о предельнойограниченности вечевого собрания, а идентификация его с органом,именуемым в западных источниках „300 золотых поясов“, вноситдолжную ясность в социальную характеристику этого института» {190}. В итоге «емкость» веча определялось в 400–500 человек {191}. Если состав участников уличанских и кончанских вечевыхсобраний был более пестрым в социальном отношении, то общегородскоевече представляется исследователю «искусственно образованнымпредставительным органом» {192}.
Материалы о вече приводят нас к несколько иным выводам. Вече вXI–XII вв. являлось органом народовластия. Это — народноесобрание с участием, а порой и под руководством знати {193}.
Трактовка веча В. Л. Яниным тесно связана с егопредставлением о роли и месте крупной усадьбы в жизни города.Правда, взгляды ученого со временем менялись. Так, если в1970 г. В. Л. Янин считал, что в Новгороде были однибоярские усадьбы, то в 1973 г. он писал: «Признание крупнойусадьбы единственной низшей ячейкой Новгорода представляется намтеперь неправильным. Наличие в Новгороде значительного массиванепривилегированного свободного населения не может вызыватьсомнений» {194}. Тем не менее, мысль об изначальности владения бояр усадьбамии крупными участками земли находим в последующих трудах историка.Концы в Новгороде «возникли как объединение нескольких боярскихпоселков, сохранивших свою зависимость от боярских семей вплоть допоследнего этапа существования Новгородской боярской республики» {195}. Исследователь рисует картину изначальной частнойсобственности в Новгороде: «На участке земли, находящейся в частнойсобственности одного из родовых старейшин, стоял его двор…совокупность таких дворов составляла первоначальный поселок» {196}. Выдвигая это положение, В. Л. Янин в то же времяпризнает трудность проследить корни системы, несомненной только дляXIV–XV вв. {197}, указывает на то, что «боярские усадьбы» не отличаются друг отдруга ни своими размерами, ни постройками, ни инвентарем {198}. Понятно, почему специалистам не удается пока «доказатьродство владельцев какой-либо усадьбы на протяжении с X поXV в.» {199}. Мы присоединяемся к мнению Ю. Г. Алексеева, которыйсчитает, что тезис «об изначальности боярского землевладенияпротиворечит всем существующим представлениям о вторичностибоярской вотчины, постепенно выкристаллизовывающейся из общины, ине вытекает из непосредственных наблюдений самогоВ. Л. Янина» {200}. Проблему веча В. Л. Янин решает в тесном единстве спроблемой земельной собственности в Новгородской земле. Анализсодержания ранних берестяных грамот позволил ему заключить: «Деньгив грамотах XII века занимают столько же места, как земля и продуктысельского хозяйства в более поздних берестяных грамотах. И дажебольшее место, так как о земле в них не упоминается вовсе, а оденьгах в грамотах XIII–XV веков написано достаточно. Сейчас ещерано делать по этому поводу решительные выводы, однако вряд литакая разница может быть случайной. Вероятно на протяженииXII в. исподволь происходило накопление денежных ресурсовновгородскими феодалами, позволившее им затем осуществитьрешительное наступление на те земли, которые в большом количестве вXII веке еще принадлежали свободным новгородским общинникам» {201}. Ю. Г. Алексеев, комментируя приведенноевысказывание В. Л. Янина, писал, что оно «представляетбольшой интерес. Значит, именно XII в. был важным качественнымрубежом в истории класса крупных феодалов-землевладельцев в составеновгородской городской общины, важным этапом в процессе превращенияаристократии общинно-племенной в аристократиюфеодально-землевладельческую» {202}. Оценка правильная, но требующая одного уточнения: посколькунаступление новгородских бояр на общинные земли произошло позжеXII в., то и качественный перелом в истории боярства долженбыть вынесен за грань данного столетия и приурочен не ранее чем кXIII в. А это означает, что деление новгородцев,предшествующего времени, на привилегированных бояр и бесправнуюмассу не имеет под собой социально-экономической основы.