Феномен Солженицына

Но все свои революционные иллюзии, всю свою пламенную веру вконечное торжество мировой революции, ради чего, как ему казалось,только и стоило жить, он отдал Рубину. Что же касается Нержина, топредполагается, что он эти свои иллюзии, – если они у него были, –уже давно изжил. А скорее всего никаких таких иллюзий у негоникогда даже и не было. Так что, если вышла «ошибочка», то вина заэту «ошибочку» лежит на Рубине. А Нержин – чист, как голубь, и нитерзаться, ни каяться ему решительно не в чем.

Дни и ночи напролет, урывая каждую лишнюю минутку от основныхсвоих обязанностей, которыми он почти открыто пренебрегает, Нержинобдумывает и записывает какие-то тайные, – предполагается, чтокрамольные, – свои мысли. О том, ЧТО это были за мысли, в романеговорится глухо. Но теперь мы уже знаем, что на самом деле там, натой Марфинской Шарашке, Солженицын начал работать над давно, ещё вюности задуманным им романом «Люби Революцию». Предполагалось, чтов будущем составится у него даже целый цикл романов под этимзаглавием. Из чего мы можем заключить, что со своей верой в МировуюРеволюцию он тоже расставался не легко и не просто. *

Всё это не тогдашние, а сегодняшние, – во всяком случае, болеепоздние – мои мысли. Полвека назад, читая рассказ Солженицына«Случай на станции Кречетовка», я ни о чем таком даже и не думал.Просто восхищался этим его рассказом. Не так безоговорочно, как«Иваном Денисовичем», но – восхищался. И, как я теперь понимаю, незря.

В полной мере я тогда этого ещё не понимал, но почувствовал, чтоэтим своим рассказом, самим его сюжетом Солженицын прикоснулся кчему-то очень важному, быть может, самому важному в природесталинщины.

Много лет спустя случилось мне прочесть книгу неизвестного мнеавтора Романа Редлиха «Сталинщина как духовный феномен. Очеркибольшевизмоведения».(Frаnkfurt/Main, 1971).

Не всё в этой книге было мне близко, но имя автора я запомнил, икогда спустя какое-то время наткнулся на подписанную этим именемжурнальную статью, читал её уже с повышенным интересом.

Статья была как будто уже на другую тему, – не о Сталине исталинщине, а о Достоевском. Но одно мимоходом брошенное в нейрассуждение автора вызвало у меня целый поток ассоциаций – илитературных, и жизненных, – главной из которых была ассоциация сдавно уже не вспоминавшимся мною рассказом Солженицына «Случай настанции Кречетовка»….

Верховенщина и смердяковщина, однако, пустяк по сравнению состалинщиной. И Достоевский только предчувствовал путь, которыйРоссия прошла не в воображении писателя, а в реальном историческомбытии… Сталинский фикционализм на службе активной несвободы,сталинская «самая демократическая в мире» конституция на службеежовского террора ведут дальше, чем тайное общество ПетраВерховенского. А расправа с соратниками Ленина страшней, чемубийство Шатова.

(Р. Редлих. Неоконченный Достоевский // Грани. 1971)

Прямую ассоциацию с солженицынским «Случаем на станцииКречетовка» вызвал у меня не столько общий смысл этого рассуждения,сколько вот эта последняя, заключающаяего фраза.

Сразу мелькнула мысль, что о поступке героя этого рассказа,пожалуй, даже с большим основанием, чем о расправе Сталина ссоратниками Ленина, можно сказать, что онстрашнее, чем убийствоШатова.

Но натолкнула меня тогда на эту мысль ещё и другая, тоже тут жеу меня возникшая и тоже прямая ассоциация, – уже не литературная, ажизненная…. *

В разгар ежовщины был арестован Лев Давидович Ландау.

Он ещё не был тогда одним из столпов отечественной физики,академиком, Героем Социалистического труда, лауреатом Нобелевской,Ленинской и нескольких Сталинских премий. Всё это ждало еговпереди. А тогда, в 1938-м, ему было двадцать девять лет, и был онвсего-навсего сотрудником института физических проблем АН СССР. Нерядовым, а заметным, подающим большие надежды, но все-таки всеголишь сотрудником. А директором этого института был Петр ЛеонидовичКапица, который и до того уже не раз напрямуюобращался к Сталину,заступаясь за арестованных коллег.

Во время очередной массовой чистки Ленинграда (прежнюю столицу и«колыбель революции» многократно очищали от «бывших», от«зиновьевцев» и т. п.) был арестован Владимир Александрович Фок,тогда ещё член-корреспондент АН, но имевший уже прочную мировуюизвестность. На следующее утро (12 февраля 1937 г., в разгарнебывалого террора) Капица пишет… письмо Сталину, в котором, краткохарактеризуя Фока как известного ученого, приводит четыре довода,объясняющие, почему с учеными вообще так обращаться нельзя…

Это было время, когда уже недопустимо было вступаться заарестованного. Сам такой поступок делал человека подозрительной,если не преступной, личностью. Господствовал тезис: «Органы неошибаются». Но поразительным образом это письмо подействовалонемедленно. В течение трех дней! (значит, Сталин сразу прочел его)Фок был доставлен из Ленинграда прямо в кабинет главного чекистатого времени Ежова (вообразите его реакцию на вопрос вошедшегоФока: «С кем имею честь говорить?»). Фок тут же былвыпущен насвободу из страшного дома на Лубянке.

(Е. Л. Фейнберг. Эпоха и личность. Физики. М. 2003. Стр.397–398)

За Ландау Петру Леонидовичу хлопотать было труднее, чем за Фока.И не только потому, что Лев Давидович не был тогда ничленом-корреспондентом, ни ученым с мировым именем. Тут былитрудности ещё и другого рода. О главной из них речь впереди, а чтокасается других, не главных, но тоже существенных, то о нихдостаточно прямо сказано вписьме, которое П. Л. Капица в тот жедень, когда тот был арестован, написал и отправил Сталину….

28 апреля 1938, Москва

Товарищ Сталин!

Сегодня утром арестовали научного сотрудника Института Л. Д.Ландау. Несмотря на свои 29 лет, он вместе с Фоком – самые крупныефизики-теоретики у нас в Союзе…

Нет сомнения, что утрата Ландау как ученого для нашегоинститута, как для советской, так и для мировой науки не пройдетнезаметно и будет сильно чувствоваться. Конечно, ученость италантливость, как бы велики они ни были, не дают право человекунарушать законы своей страны, и, если Ландау виноват, он долженответить. Но я очень прошу Вас, ввиду его исключительнойталантливости, дать соответствующие указания, чтобы к его делуотнеслись очень внимательно. Также, мне кажется, следует учестьхарактер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира изабияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, вособенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинаетнепочтительно дразнить. Этим он нажил много врагов.

У нас в институте с ним было нелегко, хотя он поддавалсяуговорам и становился лучше. Я прощал ему его выходки ввиду егоисключительной даровитости. Но при всех своих недостатках вхарактере мне очень трудно поверить, что Ландау был способен начто-либо нечестное.

Ландау молод, ему представляется ещё многое сделать в науке.Никто, как другой ученый, обо всем этом написать не может, поэтомуя и пишу Вам.

П. Капица(Там же. Стр. 398–399)

Про Ландау пишет он осторожнее, чем про Фока. Что-то, можетбыть, знает, а если не знает, то догадывается.

А разница между делом Фока и делом Ландау была немалая.

У Фока никакого дела, в сущности, не было. Его «замели» в однойиз массовых чисток Ленинграда. А у Ландау было свое, персональноедело, и весьма серьезное.

Когда «дело» это было обнародовано (а случилось это совсемнедавно), в нем был обнаружен совершенно поразительный по темвременам документ: антисталинская листовка.

Текст её даже и сегодня потрясает своей резкойоткровенностью:…

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Товарищи!

Великое дело Октябрьской революции предано… Миллионы невинныхлюдей брошены в тюрьмы, и никто не может знать, когда придет егоочередь…

Разве вы не видите, товарищи, что сталинская клика совершилафашистский переворот?! Социализм остался только на страницахокончательно изолгавшихся газет. В своейбешеной ненависти кнастоящему социализму Сталин сравнялся с Гитлером и Муссолини.Разрушая ради сохранения своей власти страну, Сталин превращает еёв легкую добычу озверелого немецкого фашизма…