Страница 34 из 38
…Как-то неловко было признаться Вале и лейтенантам, егосменщикам, что было-таки у него вечернее чтение, была книга –единственная захваченная в какой-то библиотекев суматошных путяхэтого года и возимая с собой в вещмешке.
Книга эта была – синий толстенький первый том «Капитала» нашершавой рыжеватой бумаге тридцатых годов.
Все студенческие пять лет мечтал он прочесть заветную эту книгу,и не раз брал её в институтской библиотеке, и пыталсяконспектировать, и держал по семестру, по году – но никогда неоставалось времени, заедали собрания, общественные нагрузки,экзамены. И, не кончив одной страницы конспекта, он сдавал книгу,когда шёл с июньской обходной. И даже когда проходилиполитэкономию, самое время было читать «Капитал» – преподавательотговаривал: «Утонете!», советовал нажимать на учебник Лапидуса, наконспекты лекций. И, действительно, только-только успевали.
Но вот теперь, осенью сорок первого, в зареве огромной тревоги,Вася Зотов мог здесь, в дыре, найти время для «Капитала». Так он иделал – в часы, свободные от службы, от всевобуча и заданий райкомапартии. На квартире у Авдеевых, в зальце, уставленномфилодендронами и алоэ, он садился за шаткий маленький столик и прикеросиновой лампе (не на все дома посёлка хватало мощностидизельного движка), поглаживая грубую бумагу рукой, читал: первыйраз – для охвата, второй раз – для разметки, третий раз –конспектируя и стараясь всё окончательно уложить в голове. И чеммрачней были сводки с фронта, тем упрямей нырял он в толстую синююкнигу. Вася так понимал, что, когда он освоит весь этот хотя быпервый том и будет стройным целым держать его в памяти – он станетнепобедимым, неуязвимым, неотразимым в любой идейной схватке.
(Александр Солженицын. Не стоит село без праведника. Раковыйкорпус. Рассказы. М. 1990. Стр. 498–499)
При всей отстраненности этого взгляда, при некоторой даже егоироничности показалось мне тогда, что автор этого отрывка и сам небез нежности вспоминает этот синий толстенький том, что он, можетбыть, даже и сам когда-то вот так же бережно, любовно оглаживалгрубую, шершавую бумагу его пожелтевших страниц.
Это было всего лишь ощущение, ничем не подтвержденное. Да и чемя мог бы его подтвердить?
Но подтверждение нашлось.
Нашлось оно, спустя годы, когда случилось мне прочесть книжкувоспоминаний о Солженицыне его первой жены – Натальи АлексеевныРешетовской:…
Он говорит о том, что видит смысл своей жизни в служении пероминтересам мировой революции. Не всё ему нравится сегодня. Союз сАнглией и США. Распущен Коммунистический Интернационал. Изменилсягимн. В армии погоны. Во всём этом он видит отход от идеаловреволюции. Он советует мне покупать произведения Маркса, Энгельса,Ленина. Может статься и так, заявляет он, что после войны ониисчезнут из продажи и с библиотечных полок. За всё это придетсявести после войны борьбу. Он к ней готов.
(Н. Решетовская. В споре со временем)
Об отходе от идеалов революции в то время думали и говорилимногие. Да и как тогда можно было об этом не думать и неговорить?
Но за предположением Солженицына, что после войны книги Маркса,Энгельса и Ленина, быть может, «исчезнут из продажи и с полокбиблиотек», – то есть ОКАЖУТСЯ ПОД ЗАПРЕТОМ, – таился не толькоэтот, очевидный для всех, а куда более глубокий и страшный смысл,суть которого мало кто решился бы тогда сформулировать так прямо.Предположение это означало, что формула «отход от идеаловреволюции» – не более, чем деликатный эвфемизм. На самом же делето, что происходит (уже произошло!) в нашей стране, – не что иное,как КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРЕВОРОТ.
Это убеждение сложилось у него ещё до войны, в середине 30-х,когда он – девятнадцатилетний – вместе со всей страной жадно следилза ходом больших московских судебных процессов:
В те годы красный цвет дробился радугой,
И жаром переливчатых его полос обваренный,
Я недоумевал речам Смирнова, Радека,
Стонал перед загадочным молчанием Бухарина.
Я понимал, я чувствовал, что что-то здесь не то,
Что правды ни следа
В судебных строках нет,
И я метался:
Что?
Когда?
Сломало Революции хребет?
Делил их камер немоту – и наконец
В затылок свой я принял их свинец.
(Александр Солженицын. Дороженька)
Стихи, – что говорить! – неуклюжие до крайности. (Стихи вообще –не его стихия). Но не о поэзии я веду тут речь.
Самое поразительное в этой неуклюжей, но безусловно искреннейстихотворной тираде – последняя, заключающая её строка, в которойавтор выражает готовность принять в свой затылок пулю,назначавшуюся Ивану Никитичу Смирнову, Николаю Ивановичу Бухарину идаже циничному болтуну Радеку. Вот, значит, как сильна и глубокабыла его преданность идеалам той Революции, которую совершили этистарые большевики и которой сломал хребет Сталин….
Ты и все почти, – писал он в одном из своих фронтовых писемжене, – думают о будущем в разрезе своей личной жизни и личногосчастья. А я давно не умею мыслить иначе, как:что я могу сделатьдля ленинизма,как мне строить для этого свою жизнь.
(«Такая война не может быть вничью»: Из фронтовых писем А.Солженицына жене Наталье Решетовской. Сын отечества. 1992, № 25. 19июня. Стр. 8–9)
А вот – из другого его фронтового письма:…
Мы стоим на границах 1941 года. На границах войны Отечественнойи войны революционной.
(Н. Решетовская. В споре со временем).
Это его «неумение мыслить иначе» как в пределах постоянногложущей его мысли о том,что он может сделать для ленинизма,в товремя значит для него даже больше, чем главная его любовь –литература:…
Он даже пишет Коке (и сообщает мне об этом), что если Фединубедит его в отсутствии у него литературного таланта, он крутопорвёт с литературой («вырву сердце из груди, растопчу 15 лет своейжизни»), перейдет на истфак, но свой вклад в ленинизм всё равносделает.
(Там же)
В начале 60-х, когда он писал свой рассказ «Случай на станцииКречетовка», все это для него (как для Коржавина, когда тот в1957-м писал свою «Таньку») была уже –омертвевшая ткань.Но вотличие от Коржавина, который отрывал её от себя «ненавидя,страдая, любя», «непрерывной терзаемый болью», он эту «омертвевшуюткань», – если судить по этому его рассказу, – сбросил с себя легкои безболезненно.
Суть рассказа в том, что герой его, – добрый малый, честный,чистый душой, человечный, искренне сочувствующий попавшему в бедусимпатичному ему человеку и всеми силами старающийся ему помочь,кончает тем, что по глупому и совершенно вздорному поводузадерживает его и под конвоем отправляет в руки палачей, на вернуюгибель. И поступает он так, не подчиняясь приказу, а по собственнойинициативе. И не потому, что он тупой, послушный службист, илиперестраховщик, а потому, что ВСЕМ ЛОЗУНГАМ ОН ВЕРИТ ДО КОНЦА. Ненравственная глухота, не какой-нибудь там душевный изъян делает егосоучастником палачей, а верность идее мировой революции, безслужения которойон не мыслит своей жизни.
Все его мысли и чувства, все его реакции, вся вдруг вспыхнувшаяв нем, вообще-то совсем ему не свойственная подозрительностьисходят из этой его истовой веры. Из тойсистемы представлений, впределах которой он только и умеет мыслить и рассуждать:…
Значит, не окруженец. Подослан! Агент! Наверно, белоэмигрант,потому и манеры такие…
Да не офицер ли он переодетый?..
То же и с коржавинской Танькой.
Она тоже становится доносчицей и соучастницей палачей тольколишь потому, что ВСЕМ ЛОЗУНГАМ ВЕРИТ ДО КОНЦА, умеет жить, мыслитьи чувствовать только в пределах привычных ей словесных схем ипонятий. Её гипнотизируют другие слова, другие партийные лозунги.Лозунги бывали разные. Но ситуация, заставляющая хороших и чистыхлюдейстановиться соучастниками палачей, доносчиками и предателями,оставалась неизменной:
Танька, Танечка, Таня! Такое печальное дело!
Как же ты допустила, что вышла такая беда?
Ты же их не любила, ведь ты же другого хотела.
Почему ж ты молчишь? Почему ж ты молчала тогда?..