Страница 33 из 38
О том же – с ещё большей прямотой – говорили написанные, аиногда даже и проникавшие в печать стихи героев этой моей книжки,имена которых я тут уже называл.
Иные из них говорили об этом с иронией, с добродушной ибеззлобной насмешкой:
Сейчас поверят в это разве?
Лет двадцать пять тому назад,
Что политически я развит,
Мне выдал справку детский сад…
Меня и нынче брат мой дразнит,
Он этой справки не забыл…
Но политически я развит
Действительно в те годы был.
Я с глубочайшим интересом
Журнал «Прожектор» раскрывал.
Я кулака с тупым обрезом,
Улегшись на пол, рисовал.
Я, помню, не жалел под праздник
Ни черной туши, ни белил,
Весь мир на белых и на красных
Безоговорочно делил.
Задорный, тощий, низкий ростом,
Я весело маршировал,
И в каждом человеке толстом
Буржуя я подозревал…
Я знал про домны Приазовья
И что опять бастует Рим…
Да, я к друзьям пылал любовью
И был к врагам непримирим.
(Евгений Винокуров)
Но большинству из них было не до иронии и не до смеха:
Всем лозунгам я верил до конца
и молчаливо следовал за ними,
как шли в огонь во Сына, во Отца,
во голубя Святого Духа имя.
И если в прах рассыпалась скала,
и бездна разверзается, немая,
и ежели ошибочка была –
вину и на себя я принимаю.
(Борис Слуцкий)
Скала, на которой зиждились те лозунги, которым была подчиненався его жизнь, рассыпалась в прах, обрушилась в бездну. Это онсознает и готов даже принять на себя вину за все, что, следуя этимлозунгам, они натворили.
Но совсем разорвать свою связь с этой в прах рассыпавшейсяскалой все-таки не может. Да и не хочет.
Я строю на песке, а тот песок
еще недавно мне скалой казался.
Он был скалой, для всех скалой остался,
а для меня распался и потек…
Но верен я строительной программе…
Прижат к стене, вися на волоске,
я строю на плывущем под ногами,
на уходящем из-под ног песке.
(Он же)
Не только ему, всем им разрыв с этой рухнувшей в бездну «скалой»дался нелегко….
– Помнишь, как мы жили в детском доме? Это ужасно, ты ничего непомнишь… Один раз воспитатели хватились – в столовой нет корок отмандаринов. Оказывается, старшие не едят, оставляют младшим. (Все сбольшим возбуждением, с тоской.) А помнишь? В коллективе плохоенастроение, трубить общее собрание! Помнишь, как ты упала, у тебябыло сотрясение мозга, в день нашей годовщины. Совет решает:отставить праздник! Не может быть в одном доме горе и радость.Дежурство по тишине. Бюллетень здоровья каждые три часа.Четырнадцать дней без памяти! Первые слова: «Хочу клюкву».Сообщение по радио: «Хочет клюкву». Все друг друга поздравляют.Постановление: десять процентов заработка на подарок врачу. Встречапод оркестр. Помнишь, каждый месяц день рождения. Ляля, Лена, Леля,Лиля, Лида – все, все вместе, какая разница! Говорят, у нас нетродителей. Мы дети войны, мы дети всего народа… Вынесли знамена. Мыстоим под знаменами… Неужели этого больше никогда не будет в нашейжизни? Неужели никогда?..
(Александр Володин. Старшая сестра).
Так говорит главная героиня этой володинской пьесы Надя,обращаясь к младшей своей сестре Лиде.
И ей вторит героиня другой пьесы того же Володина:…
– Помню, только меня в пионеры приняли, бегу один раз покоридору в детдоме, вдруг слышу, по радио «Интернационал» играют.Наверно, откуда-нибудь торжественную часть передавали. Так, верите,я остановилась, подняла салют и стою одна в темноте. И что-точувствую… У меня и сейчас такое бывает. Редко, но бывает…
(Александр Володин. Фабричная девчонка).
Не только, значит, Булат Окуджава ностальгировал по своемугайдаровскому прошлому. Ностальгировали все. Лишь один из них – ужетогда – прямо и недвусмысленно объявил, что рвет с этим своимпрошлым навсегда. Решительно и бесповоротно:
Седина в волосах. Ходишь быстро. Но дышишь неровно.
Всё в морщинах лицо – только губы прямы и тверды.
Танька! Танечка! Таня! Татьяна! Татьяна Петровна,
Неужели вот эта усталая женщина – ты?
Ну, а как же твоя комсомольская юная ярость,
Что бурлила всегда, клокотала, как пламень, в тебе! —
Презиравшая даже любовь, отрицавшая старость,
Принимавшая смерть как случайную гибель в борьбе.
О, твое комсомольство! Без мебелей всяких квартира,
Где нельзя отдыхать – можно только мечтать и гореть.
Даже смерть отнеся к проявлениям старого мира,
Что теперь неминуемо скоро должны отмереть…
…Старый мир не погиб. А погибли друзья и подруги,
Весом тел не влияя ничуть на вращенье Земли.
Только тундра – цвела, только выли колымские вьюги,
И под мат блатарей невозвратные годы ушли…
Так чего же ты хочешь?..
Но мир был жесток и запутан.
Лишь твое комсомольство светило сквозь мутную тьму.
Прежним смыслом своим, прочной памятью… Вот потому-то,
Сбросив лагерный ватник, ты снова рванулась к нему.
Ты сама заявляешь, что в жизни не все ещё гладко.
И что Сталин – подлец, но нельзя ж это прямо в печать.
Было б красное знамя… Нельзя обобщать недостатки.
Перед сонмом врагов мы не вправе от боли кричать.
Я с тобой не согласен. Я спорю. И я тебя донял.
Ты кричишь: «Ренегат!» – но я доводы сыплю опять.
Но внезапно я спор обрываю. Я сдался. Я понял —
Что борьбе отдала ты и то, что нельзя ей отдать.
Всё: возможность любви, мысль и чувство, надежду и совесть,—
Всю себя без остатка… А можно ли жить без себя?
…И на этом кончается длинная грустная повесть.
Я ее написал, ненавидя, страдая, любя.
Я ее написал, озабочен грядущей судьбою.
Потому что я прошлому отдал немалую дань.
Я ее написал, непрерывной терзаемый болью,
Нелегко от себя отрывать омертвевшую ткань.
(Н. Коржавин)
Поэма Коржавина «Танька», из которой я выбрал эти отрывки, быланаписана в 1957-м и ходила тогда в «Самиздате». А напечатать еётипографским способом автору удалось только двадцать лет спустя, ине в СССР, а за границей, в эмигрантском издательстве «Посев»,считавшемся у нас тогда самым антисоветским из всех зарубежныхантисоветских изданий. А в СССР она явилась на свет и того позже –в 1992-м.
Во всех этих печатных изданиях последняя её строка была слегкапереиначена. В рукописном, самиздатовском варианте было: «Нелегкоот себя отрывать омертвевшую ткань». А в печати слово «нелегко»исчезло. Стало: «Мне пришлось от себя отрывать омертвевшуюткань».
Замену эту произвел не редактор, и не цензор, а сам автор.
Кто-то из его образованных друзей объяснил ему, что омертвевшаяткань, – именно потому, что она омертвевшая, от живой отрываетсякак раз легко, без всякой боли.
По медицине оно, наверное, так. Но к той «омертвевшей ткани», окоторой говорит в своей поэме Коржавин, это соображениенеприменимо. У него ведь там речь идет совсем о другой,немедицинской «омертвевшей ткани». И поэтому произведенная имзамена ослабила не только поэтическую выразительность этойзавершающей поэму строки, но и смазала, слегка даже пригасиларезкость выраженной в ней жизненной правды.
Все это я тут вспомнил и так подробно на этом остановился поассоциации с рассказом Солженицына «Случай на станции Кречетовка».И тут сразу надо сказать, что ассоциация эта – скорее по контрасту,нежели по сходству или по смежности.
Сходство тут, конечно, тоже велико, и к природе этого сходстванам, наверно, ещё придется вернуться. Но сейчас остановлюсь наконтрасте.
Солженицын, как мы теперь уже знаем, тому прошлому, о которомговорит в своей поэме Коржавин, тоже «отдал немалую дань».
В рассказе «Случай на станции Кречетовка» это почти неощущалось. На героя этого своего рассказа автор смотрит со стороны,изучающим, холодно анализирующим взглядом. Но уже при первом чтенииотметил я в нем один эпизод, – даже не эпизод, а деталь,подробность, ещё один небольшой, но важный для автора штрих кпортрету этого его героя, – в котором мне померещилось что-толичное, едва ли даже не автобиографическое:…