Страница 31 из 38
Мы были новою страной.
Еще не признанной, но сущей.
Гражданской сказочной войной
Она прорвалась в мир грядущий…
(Н. Коржавин)
С чего начиналось, чем бредило детство?
Какие мы сны получили в наследство?
Летели тачанки, и кони храпели,
И гордые песни казнимые пели,
Хоть было обидно стоять, умирая,
У самого входа, в преддверии рая.
Еще бы немного напора такого –
И снято проклятие с рода людского.
Последняя буря, последняя свалка –
И в ней ни врага и ни друга не жалко.
(Он же)
Девятнадцатый год рожденья –
двадцать два в сорок первом году –
принимаю без возраженья,
как планиду и как звезду.
Выхожу двадцатидвухлетний
и совсем некрасивый собой,
в свой решительный, и последний,
и предсказанный песней бой.
Потому что так пелось с детства.
Потому что некуда деться…
(Борис Слуцкий)
И, захлебнувшись «Интернационалом»,
Я упаду на высохшие травы…
(Павел Коган)
Мир яблоком, созревшим на оконце,
Казался нам… На выпуклых боках
– Где Родина – там красный цвет от солнца,
А остальное – зелено пока…
(Николай Майоров)
Только советская нация будет,
И только советской расы люди!
(Михаил Кульчицкий)
Но если все ж когда-нибудь
Мне уберечься не удастся,
Какое б новое сраженье
Ни пошатнуло шар земной,
Я все равно паду на той,
На той единственной Гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной.
(Булат Окуджава)
Коржавин, Слуцкий, Павел Коган, Майоров, Кульчицкий, Булат…
Все они стали героями той моей маленькой книжки. А в последнейеё главе – в эпилоге – к ним неожиданно добавился ещё один:Александр Солженицын.
Казалось бы, тут мне надо поправиться: все-таки не самСолженицын, а его герой. Но позже выяснилось, что и сам автор тожемог бы стать одним из её героев, только я об этом тогда ещё незнал.
Но в том, что герой солженицынского рассказа «Случай на станцииКречетовка» Василий Зотов тоже был родом из «Страны Гайдара», уменя не было и не могло быть ни малейших сомнений.
По складу души, по мироощущению ничем, – ну просто ничем! – неотличается он от гайдаровских мальчиков – Павла Когана, МихаилаКульчицкого, Николая Майорова. И чувствует он совсем, как они. Имысли у него те же. И даже облекает он эти свои мысли почти в те жесамые слова:…
Недавно, по дороге сюда, Зотов прожил два дня в командирскомрезерве. Там был самодеятельный вечер, и один худощавый бледнолицыйлейтенант с распадающимися волосами прочёл свои стихи, никем непроверенные, откровенные. Вася сразу даже не думал, что запомнил, апотом всплыли в нём оттуда строчки. И теперь, шёл ли он поКочетовке, ехал ли поездом в главную комендатуру Мичуринска илителегой в прикреплённый сельсовет, где ему поручено было вестивоенное обучение пацанов и инвалидов, – Зотов повторял и перебиралэти слова, как свои:
Наши сёла в огне и в дыму города…
И сверлит и сверлит в исступленьи
Мысль одна: да когда же? когда же?! КогдаОстановим мы ихнаступленье?!
И еще так, кажется, было:
Если Ленина дело падёт в эти дни — Для чего мне останетсяжить?
Тоже и Зотов совсем не хотел уцелеть с тех пор, как началасьвойна. Его маленькая жизнь значила лишь – сколько он сможет помочьРеволюции. Но как ни просился он на первую линию огня – присох влинейной комендатуре.
Уцелеть для себя – не имело смысла. Уцелеть для жены, длябудущего ребёнка – и то было не непременно. Но если бы немцы дошлидо Байкала, а Зотов чудом бы ещё был жив, – он знал, что ушёл быпешком через Кяхту в Китай, или в Индию, или за океан – но для тоготолько ушёл бы, чтобы там влиться в какие-то окрепшие части ивернуться с оружием в СССР и в Европу.
Так он стоял в сумерках под лив, хлёст, толчки ветра за окнамии, сжавшись, повторял стихи того лейтенанта.(Александр Солженицын.Не стоит село без праведника. Раковый корпус. Рассказы. М. 1990.Стр. 487–488)
«Его маленькая жизнь значила лишь – сколько он сможет помочьРеволюции». Заметьте – не Родине в смертельно опасный для неё час,а – Революции. И мысли Зотова о том,что если бы немцы дошли доБайкала, а он чудом был ещё жив, то ушёл бы пешком через Кяхту вКитай или в Индию, чтобы потом – с оружием в руках – вернуться вСССР и в Европу, – они, эти его мысли, прямо перекликаются с нынезнаменитыми, а тогда ещё мало кому известными строчками ПавлаКогана:
Но мы ещё дойдем до Ганга,
Но мы ещё умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя!
Да и сам он, этот «бледнолицый лейтенант с распадающимисяволосами», стихи которого, «никем не проверенные, откровенные»,как-то уж очень похож на Павла Когана. Если это и не сам Павел, такуж точно – его двойник.
Но это – только начало. Главное впереди. Чем пристальнеевглядываемся мы в фигуру Васи Зотова, чем полнее душа егораспахивается перед нами, тем яснее, тем несомненнее для насстановится, что прожил он свою короткую жизнь совсем не в тойстране, в какой жил, например, другой персонаж того же рассказа –Игорь Дементьевич Тверитинов.
Если судить по именам, отчествам и фамилиям, оба они – русские.Но в сущности перед нами – «дети разных народов», жители не то чторазных стран, а прямо-таки обитатели двух разных, бесконечнодалеких миров.
Семейную фотографию, которую показывает ему Игорь Дементьевич,Вася разглядывает так, словно это фотография – хотел сказатьиностранца, – нет, не иностранца даже, а жителя давным-давнозатонувшей какой-нибудь Атлантиды:…
…Своё невольное расположение к этому воспитанному человеку стакой достойной головой Зотову всё же хотелось подтвердить хотькаким-нибудь материальным доказательством.
– Ну что-нибудь! Что-нибудь бумажное у вас в карманахосталось?
– Ну только разве… фотокарточки. Семьи.
– Покажите! – не потребовал, а попросил лейтенант.
У Тверитинова слегка поднялись брови. Он ещё улыбнулся тойрастерянной или не могущей выразить себя улыбкой и из того жекармана гимнастёрки (другой у него не застёгивался, не былопуговицы) вынул плоский свёрток плотной оранжевой бумаги. Онразвернул его на коленях, достал две карточки девять надвенадцать…
На одной из карточек в солнечный день в маленьком саду и,наверно, ранней весной, потому что листочки ещё были крохотные, аглубина деревьев сквозистая, снята была девочка лет четырнадцати вполосатеньком сереньком платьице с перехватом. Из открытого воротавозвышалась длинная худая шейка, и лицо было вытянутое, тонкое – наснимке хоть и неподвижное, а как бы вздрогнувшее. Во всём снимкебыло что-то недозревшее, недосказанное, и получился он не весёлый,а щемящий…
На втором снимке женщина и мальчик сидели на диване ирассматривали большую книжку с картинками во весь лист. Мать тожебыла худощавая, тонкая, наверно высокая, а семилетний мальчик сплотным лицом и умным-преумным выражением смотрел не в книжку, а намать, объяснявшую ему что-то. Глаза у него были такие же крупные,как у отца.
И вообще все они в семье были какие-то отборные. Самому Зотовуникогда не приходилось бывать в таких семьях, но мелкие засечкипамяти то в Третьяковской галерее, то в театре, то при чтениинезаметно сложились в понятие, что такие семьи есть.
(Там же. Стр. 514–515)
Людям, прожившим жизнь в одной стране, какая-нибудь важная, темболее роковая дата говорит одно и то же. И только жителю страны ссовсем иной исторической судьбой такая дата ничего не скажет. Вот,скажем, год 1939-й: для поляка или француза – это национальнаякатастрофа, а для нас – пакт с Гитлером, суливший надежду, что вближайшем будущем большая война нам не грозит.
Для нас роковыми были другие даты: 1937-й, 1941-й…
Вот об одной из них ненароком и зашла речь у Васи Зотова сИгорем Дементьевичем Тверитиновым:…
– Спрашивать ни у кого нельзя, за шпиона посчитают. К тому же ятак одет… Да и вообще у нас вопросы задавать опасно.
– В военное время, конечно.