Страница 30 из 38
Но не потому были мыши в избе, что колченогая кошка с ними несправлялась: она как молния за ними прыгала в угол и выносила взубах. А недоступны были мыши для кошки из-за того, что кто-токогда-то, ещё по хорошей жизни, оклеил Матрёнину избу рифлёнымизеленоватыми обоями, да не просто в слой, а в пять слоев. Друг сдругом обои склеились хорошо, от стены же во многих местах отстали– и получилась как бы внутренняя шкура на избе. Между брёвнами избыи обойной шкурой мыши и проделали себе ходы и нагло шуршали, бегаяпо ним даже и под потолком. Кошка сердито смотрела вслед ихшуршанию, а достать не могла.
Иногда ела кошка и тараканов, но от них ей становилось нехорошо.Единственное, что тараканы уважали, это черту перегородки,отделявшей устье русской печки и кухоньку от чистой избы. В чистуюизбу они не переползали. Зато в кухоньке по ночам кишели, и, еслипоздно вечером, зайдя испить воды, я зажигал там лампочку, – полвесь, и скамья большая, и даже стена были чуть не сплошь бурыми ишевелились…
По ночам, когда Матрёна уже спала, а я занимался за столом, –редкое быстрое шуршание мышей под обоями покрывалось слитным,единым, непрерывным, как далёкий шум океана, шорохом тараканов заперегородкой. Но я свыкся с ним, ибо в нём не было ничего злого, внём не было лжи. Шуршанье их – была их жизнь…
Я со всем свыкся, что было в избе Матрёны.
(Там же. Стр. 445–446)
Не только в своих взаимоотношениях с тараканами, но и в еде,которую готовила ему Матрёна, жилец её был так же неприхотлив инебрезглив:…
Матрёна вставала в четыре-пять утра… Топила русскую печь, ходиладоить козу (все животы её были – одна эта грязно-белая криворогаякоза), по воду ходила и варила в трёх чугунках: один чугунок – мне,один – себе, один – козе. Козе она выбирала из подполья самуюмелкую картошку, себе – мелкую, а мне – с куриное яйцо. Крупной жекартошки огород её песчаный, с довоенных лет не удобренный и всегдазасаживаемый картошкой, картошкой и картошкой, – крупной не давал…Услышав за перегородкой сдержанный шумок, я всякий раз размеренноговорил:
– Доброе утро, Матрёна Васильевна!
И всегда одни и те же доброжелательные слова раздавались мнеиз-за перегородки…
– М-м-мм… также и вам!
И немного погодя:
– А завтрак вам приспе-ел.
Что на завтрак, она не объявляла, да это и догадаться былолегко:картовьнеоблупленная, или суп картонный (так выговаривали всев деревне), или каша ячневая (другой крупы в тот год нельзя былокупить в Торфопродукте, да и ячневую-то с бою – как самой дешёвойею откармливали свиней и мешками брали). Не всегда это былопосолено, как надо, часто пригорало, а после еды оставляло налет нанёбе, дёснах и вызывало изжогу.
Но не Матрёны в том была вина: не было в Торфопродукте и масла,маргарин нарасхват, а свободно только жир комбинированный…
Я покорно съедал все наваренное мне, терпеливо откладывал всторону, если попадалось что неурядное: волос ли, торфа кусочек,тараканья ножка. У меня не хватало духу упрекнуть Матрёну. В концеконцов она сама же меня предупреждала: «Не умемши, не варёмши – какутрафишь?»
(Там же. Стр. 446–447)
В том, что завтраки, которая готовила своему жильцу МатрёнаВасильевна, были так убоги, она, конечно, не виновата. Неоткудабыло ей взять ни масла, ни маргарина, ни другой крупы, кромеячневой. А вот в том, что огород её с довоенных лет неудобренный,засаживался только лишь картошкой, была не чья-нибудь, а тольколишь её вина. Так же,как и в том, что эта самая картошка у неёнеизменно урождалась только мелкая. У соседей-то небось былакрупная. Да и не только картошка, наверно, произрастала на ихогородах, но и огурчики, и капустка. Почему же у неё одной из годав год только картошка, картошка, картошка?
И почему приготовленная ею еда была то недосолена, то пригорала,оставляя на деснах у едока налеты и вызывая изжогу? И почемупостоянно попадались в этой нехитрой её стряпне то кусочки торфа,то волос, то тараканья ножка? Неужели всё это потому, что былаонаправедница?
По Солженицыну получается именно так. И высказано это у него стой же категоричностью и прямотой, с какой уже – не им – быловыражено однажды:…
В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь женщина,именем Марфа, приняла Его в дом свой; у неё была сестра, именемМария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа жезаботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! илиТебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажией, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! тызаботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария жеизбрала благую часть, которая не отнимется у неё.
(Лк. 10: 38. 39. 40. 41)
Матрёна, – прямо дает нам понять автор «Матрёнина двора», –подобно евангельской Марии, «избрала благую часть, которая неотнимется от нее». Потому-то – «не умемши, не варёмши», – и неможет потрафить своему жильцу. Потому и огородом своим занимаетсяспустя рукава. Потому и поросенка не выкармливает:…
…Поросёнок-то в каждой избе! А у неё не было. Что может бытьлегче – выкармливать жадного поросёнка, ничего в мире непризнающего, кроме еды! Трижды в день варить ему, жить для него – ипотом зарезать и иметь сало. А она не имела…
Перечисляя те черты и свойства Матрёниного характера, на которыхстроится его утверждение, что она и есть тот праведник, безкоторого не стоит ни село, ни город, ни вся земля наша, Солженицын,увлёкшись, даже слегка заговаривается:…
Не гналась за обзаводом… Не выбивалась, чтобы купить вещи ипотом беречь их больше своей жизни…
Не гналась за нарядами. За одеждой, приукрашивающей уродов излодеев…
По-глупому работающая на других бесплатно, – она не скопилаимущества к смерти.
Где уж ей, в её убогой и страшной жизни, было гнаться занарядами, да ещё такими, которые призваны украшать злодеев. Нопо-глупому бесплатно на других действительно работала. Что было, тобыло. Только ведь брала она свои вилы и послушно шла копнить сенопо приказу «как бы военной» председательши не потому, что былаонаправедница,а потому, что по самой своей природе она –раба.
Но не только смыслом своим, который я не мог принять, с которымне мог согласиться, отвратил меня финал этого солженицынскогорассказа.
Больше, чем смыслом, он оттолкнул меня тем, что этот чуждый мнеи неприемлемый для меня смысл автором рассказа мненавязывался.Кживой ткани рассказа он был пришит, что называется, белыми нитками,и потому рассказ вышел, как любили говорить в таких случаях героиЗощенко, «маловысокохудожественный».
Так, во всяком случае, мне тогда казалось.
Ну и, конечно, ещё и потому я остался холоден к этомусолженицынскому рассказу, что героиня его, – что скрывать! – былане близка мне.
Я мог – вчуже – сочувствовать ей, но не в силах былейсопереживать.
Иное дело – «Случай на станции Кречетовка». *
Герой этого солженицынского рассказа молоденький лейтенант ВасяЗотов был не просто близок мне. Мы были с ним одного рода-племени,одной, как принято было у нас тогда говорить, группы крови.
Наверно, каждый человек может отнести к себе ставшие крылатымислова, брошенные в мир Антуаном де Сент-Экзюпери: «Я родом изстраны моего детства…».
С героем солженицынского рассказа Васей Зотовым я был в кровномродстве, потому что мы с ним были родом из одной и той жестраны.
Страна эта называлась не Россия, и даже не Советский Союз.
Назвать её, вероятно, можно было бы по-разному, но у меня длянеё было свое название, которое – в то самое время, когда я впервыепрочел этот солженицынский рассказ, – стало заглавием небольшойкнижки, которую я тогда писал (уже почти дописал).
Книжка называлась «Страна Гайдара».
Напечатать её в полном виде я не смог. Но в сильно сокращенном идаже несколько обглоданном варианте мне все-таки удалось включитьеё в мою книгу «Рифмуется с правдой», вышедшую в 1967 году вмосковском издательстве «Советский писатель».
Героями её, – помимо главного её героя Аркадия Гайдара, – сталимолодые поэты, – и те, что погибли – кто на Финской, а кто наглавной, большой нашей войне, – и те, что выжили, уцелели, – стихикоторых только-только начали тогда пробиваться в печать. И едва лине в каждом из них возникал образ той удивительной, теперь уже несуществующей (а может быть, никогда и не существовавшей?) страны,из которой каждый из них был родом: