Страница 28 из 38
За год до того по сю сторону Уральского хребта я мог нанятьсяразве таскать носилки. Даже электриком на порядочное строительствоменя бы не взяли. А меня тянуло – учительствовать. Говорили мнезнающие люди, что нечего и на билет тратиться, впустую проезжу.
Но что-то начинало уже страгиваться. Когда я поднялся полестнице Владимирского облоно и спросил, где отдел кадров, то судивлением увидел, что кадры уже не сидели здесь за черной кожанойдверью, а за остекленной перегородкой, как в аптеке. Всё же яподошёл к окошечку робко, поклонился и попросил:
– Скажите, не нужны ли вам математики где-нибудь подальше отжелезной дороги? Я хочу поселиться там навсегда.
Каждую букву в моих документах перещупали, походили из комнаты вкомнату и куда-то звонили. Тоже и для них редкость была – все ведьпросятся в город, да покрупней. И вдруг-таки дали мне местечко –Высокое Поле. От одного названия веселела душа. Название не лгало…Высокое Поле было тем самым местом, где не обидно бы и жить иумереть. Там я долго сидел в рощице на пне и думал, что от души быхотел не нуждаться каждый день завтракать и обедать, только быостаться здесь и ночами слушать, как ветви шуршат по крыше – когданиоткуда не слышно радио и всё в мире молчит.
Увы, там не пекли хлеба. Там не торговали ничем съестным. Всядеревня волокла снедь мешками из областного города.
Я вернулся в отдел кадров и взмолился перед окошечком. Сперва иразговаривать со мной не хотели. Потом всё ж походили из комнаты вкомнату, позвонили, поскрипели и отпечатали мне в приказе:«Торфопродукт».
Торфопродукт? Ах, Тургенев не знал, что можно по-русскисоставить такое!
(Александр Солженицын. Не стоит село без праведника. М. 1990.Стр. 442–443)
И дальше – на протяжении всего этого своего короткогоповествования – ни на шаг не отступает он от такой же строгойдокументальности:…
На станции Торфопродукт, состарившемся временном серо-деревянномбараке, висела строгая надпись: «На поезд садиться только состороны вокзала!» Гвоздём по доскам было доцарапано: «И безбилетов». А у кассы с тем же меланхолическим остроумием былонавсегда вырезано ножом: «Билетов нет». Точный смысл этихдобавлений я оценил позже. В Торфопродукт легко было приехать. Ноне уехать.
А и на этом месте стояли прежде и перестояли революцию дремучие,непрохожие леса. Потом их вырубили – торфоразработчики и соседнийколхоз. Председатель его, Горшков, свёл под корень изрядно гектаровлеса и выгодно сбыл в Одесскую область, на том свой колхозвозвысив, а себе получив Героя Социалистического Труда.
Меж торфяными низинами беспорядочно разбросался посёлок –однообразные худо штукатуренные бараки тридцатых годов и, с резьбойпо фасаду, с остекленными верандами, домики пятидесятых. Но внутриэтих домиков нельзя было увидеть перегородки, доходящей до потолка,так что не снять мне было комнаты с четырьмя настоящимистенами.
Над посёлком дымила фабричная труба. Туда и сюда сквозь посёлокпроложена была узкоколейка, и паровозики, тоже густо-дымящие,пронзительно свистя, таскали по ней поезда с бурым торфом,торфяными плитами и брикетами.
(Там же)
Не знаю, как там оно было на самом деле, но сдается мне, чтодаже фамилия председателя колхоза, который свел под корень изрядногектаров леса и этим подвигом добыл себе звание ГерояСоциалистического Труда (Горшков) – не выдуманная, а настоящая,подлинная. Что же касается главной героини повествования, то еёфамилию он изменил. (В жизни она была Захарова, а в рассказе сталаГригорьева). Но имя – сохранил. И не только имя, но даже иотчество: Матрена Васильевна. Свое же отчество видоизменил, но– неслишком далеко уйдя от реальности: обращаясь к нему, МатренаВасильевна называет его не «Исаич», а – «Игнатич».
По всем этим своим, сразу бросающимся в глаза, жанровымпризнакам (да и не только по ним) этот рассказ Солженицына какнельзя лучше подходил под старое жанровое определение–физиологический очерк.
Термин этот возник в 40-х годах позапрошлого века. ВЛитературной энциклопедии о нем сказано так:…
Построенный на наблюдении, точном («дагерротипном»)воспроизведении фактов, он сыграл важную роль в развитии русскойлитературы.
(Краткая Литературная Энциклопедия. Том седьмой. М. 1972. Стр.951)
Именно вот таким, построенным на наблюдении, на точном –«дагерротипном» (по-нашему, по-современному говоря –«фотографическом») воспроизведении фактов, и был, как мне тогдапоказалось, рассказ Солженицына «Матренин двор».
Эта естественная замена устаревшего определения(«дагерротипное») на современное («фотографическое») вроде какничего не меняла. Но в наше время – у художников, да и улитераторов тоже, – оно обрело отчетливо уничижительный оттенок.Чуть ли даже не сталоантонимомпо отношению к таким понятиям, какживопись, искусство. С такой вот презрительной интонацией ипроизносили:
– Ну, это фотография…
То есть – не живопись, не настоящее искусство, а нечто этимпонятиям противостоящее, противоположное.
Тому, что «Матренин двор» Солженицына я почти готов был счестьфотографией именно вот в таком, пренебрежительном смысле, немалоспособствовало то обстоятельство, что впервые я его прочел врукописи (машинописи), к которой были приложены фотки. На одной елеразличима была маленькая, совсем крохотная фигурка МатреныВасильевны,стоящей около сарайчика, примыкающего к довольнобольшому и как будто бы даже ладному дому.
В рассказе дом этот был описан так:…
…с четырьмя оконцами в ряд на холодную некрасную сторону, крытыйщепою, по два ската и с украшенным под теремок чердачным окошком.Дом не низкий – восемнадцать венцов. Однако изгнивала щепа,посереди от старости бревна сруба и ворота, когда-то могучие, ипроредилась их обвершка.
(Александр Солженицын. Не стоит село без праведника. М. 1990.Стр. 444)
Приложенная к рукописи фотография подтверждала документальнуюточность этого описания. Ясно был виден на ней и теремок,обрамлявший и украшавший чердачное окно. И восемнадцать венцовсруба, которые при желании можно было бы пересчитать, чтобыубедиться, что было их там ровно восемнадцать. Только вот хозяйкуэтого дома на тойфотографии разглядеть было нельзя. Крохотная еёфигура была там оставлена словно бы только для того, чтобы дотошныйзритель мог воочию представить себе высоту её дома.
Но на другой фотке, приложенной к той же рукописи, МатренаВасильевна была взята объективом уже крупно, так что не только всюфигуру её можно было хорошо разглядеть, но и лицо, суровостькоторого смягчала смутная, невнятная полуулыбка.
Это была, наверно, та самая улыбка, о которой в рассказесказано, что он долго и тщетно пытался уловить её объективом своеготолько что купленного фотоаппарата:…
Увидев на себе холодный глаз объектива, Матрена принималавыражение или натянутое, или повышенно суровое.
Раз только запечатлел я, как она улыбалась чему-то, глядя вокошко на улицу.
(Там же. Стр. 447)
Эта нескрываемая и даже нарочито, демонстративно подчеркиваемаяавтором «фотографичность», конечно, не должна была стать поводомдля разочарования в Солженицыне-художнике. А что касается такой женескрываемой, подчеркнутой ориентации автора на «физиологическийочерк», так тут и говорить нечего. Достаточно вспомнить, что кэтому жанру в свое время относили «Записки охотника» Тургенева.Один из лучших рассказов этого тургеневского цикла («Хорь иКалиныч»), явившийся – ещё до того как цикл стал книгой – настраницах «Современника», именно так был воспринят, понят и оценен– и редакцией, и критикой.
И немудрено.
Вспомним начало этого тургеневского рассказа:…
Кому случалось из Волховского уезда перебираться в Жиздринский,того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей вОрловской губернии и калужской породой. Орловский мужик невеликростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянныхосиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, естплохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторныхсосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист ибел, торгует маслом и дегтем и по праздникамходит в сапогах.Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии)обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага,кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегдаготовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на верстукругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилойсоломой… Калужская деревня, напротив, большею частью окруженалесом; избы стоят вольней и прямей, крыты тесом; ворота плотнозапираются, плетень на задворке не разметан и не вывалился наружу,не зовет в гости всякую прохожую свинью… В Орловской губерниипоследние леса и площадя исчезнут лет через пять, а болот и впомине нет; в Калужской, напротив, засеки тянутся на сотни, болотана десятки верст…