Страница 27 из 38
Конечно, и гений может «завираться». Даже Толстой, – гений изгениев, величайший из великих, – и тот «завирался». При случаеможно и гению указать на «завиральность» некоторых его идей. Но –ни на секунду не забывая при этом, С КЕМ говоришь, КОМУ смеешьвысказывать свои претензии.
И она не забывает:…
…К интеллигенции он жесток, а главное – он не понимает её.Образованщина! И все тут…
Солженицын говорит мельком о том, что до Нобелевской егоподдержала «тоненькая пленка». Я не знаю всего состава этой пленки,но те, кого я знаю, – сплошь интеллигенты…
У такой огромины, как он, и заблуждения огромны. Огромныйчеловек, талант огромный. Для того чтобы стать гением, ему нехватает только интеллигентности!
13/XI 95,понедельник. Читаю публицистику Солженицына.Удивительная книга! Столько ума, пророчеств, и столько безумия излости не по адресу. Написано все насквозь превосходно, дивишьсяязыку, синтаксису, емкости слов – и привкусу безвкусицы и безумия.Ну почему, например, А. И. утверждает, будто русский и украинскийнароды понесли наибольшие потери в войне против фашизма? АБелоруссия – не понесла? Ведь на неё первую накинулись гитлеровскиевойска. И таких «почему» очень много, хотя много и ошеломительныхправд.
И настойчивые призывы к «национальному сознанию», «национальномувозрождению» рядом с проклятиями – заслуженным и незаслуженным – поадресу интеллигенции. Как будто без интеллигенции возможно какое быто ни было сознание. Интеллигенция и есть сознание… Что такоеРоссия и русское национальное самосознание без Державина, Пушкина,Гоголя, Лермонтова, Баратынского, Тютчева, Фета, без Достоевского иЧехова, Герцена, без Блока, Ахматовой, Мандельштама,Пастернака?..
«Образованщина» – «образованщиной», но интеллигенция и самогоСолженицына вынесла, выпестовала, подвергая себя смертельнойопасности – и самого Солженицына. Человек он благодарный иблагородный – воспел своих спасителей в дополнениях к «Теленку», –но мыслитель? А что был Самиздат – разве не национальноесамосознание России? – интеллигентной России – и Сахаров? при всехего политических неточностях? Я не знаю, был ли Сахаров верующим иправославным (сомневаюсь!), но человеком великой нравственности былон, а не Шафаревич. И почему, в чем русский народ показал себяистинным христианином? Только в идеале, в поговорках, в любвинекоторой его части к церквам? А как же католики – итальянцы,французы, – они разве не христиане – потому что неправославные?
(Там же. Стр. 421–423)
Чем дальше, – тем больше возникает у неё таких недоумений, темчаще появляется желание возразить ему, поспорить. Но конечный вывод– хорошо нам знакомый по Ленину,по знаменитой его статье о Толстом:как художник – велик, а как мыслитель – смешон.
У неё, впрочем, эта старая ленинская формула перевернута, двасоставляющих её определения поменялись местами: да, как мыслительА. И. действительно уязвим, но художник – великий.
Какой бы вздор ни нес Александр Исаевич и как бы ни была великастепень её несогласия с ним, он даже и в публицистике своейостается для неё великим художником:…
Каждое слово – драгоценный камень…
У такой огромины, как он, и заблуждения огромны. Огромныйчеловек, талант огромный.
Написано все насквозь превосходно, дивишься языку, синтаксису,емкости слов… (Там же)
Даже в публицистических своих статьях он оставался для неёвеликим писателем. А уж о художественных его произведениях иговорить нечего.
Прочитав «Ивана Денисовича», опаленная этим огнем, упавшим нанас с неба, она сразу и навсегда поверила, что в русскую литературупришел ещё один гений. Ещё один, как некогда говорилось о Толстом,ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ ЗЕМЛИ РУССКОЙ.
Я тоже был опален этим огнем. Но к таким высоким определениямизначально был не готов. А вскоре, когда после «Ивана Денисовича»нам постепенно стали открываться другие рассказы, повести, романыАлександра Исаевича, с каждым новым таким открытием всё большепоявлялось у меня сомнений в его праве на этот высокий титул. *
Положение Солженицына в официальной советской литературеизначально было довольно-таки неопределенным. Чем дальше, тем оностановилось все более и более шатким.
Длилась эта неопределенность недолго.
После «Ивана Денисовича» в легальной советской печати емуудалось опубликовать ещё только четыре рассказа: «Матренин двор»(«Новый мир», 1963, № 1), «Случай на станции Кречетовка» (там же),«Для пользы дела» («Новый мир», 1963, № 7) и «Захар-Калита» («Новыймир», 1966, № 1).
Последние два особого интереса у меня не вызвали. По правдеговоря, показались даже (и не мне одному) довольно бледными.
Я понимал, что дал их в журнал и согласился опубликоватьАлександр Исаевич не от хорошей жизни. Скорее всего, он тут дажесделал некоторую уступку Твардовскому, которому важно былопоказать, что Солженицын остается действующим, печатающимсясоветским писателем и, – мало того, – что место и положение его всоветской литературе связано не только с лагерной темой. Вот он иуговорил его дать для печати «хоть что-нибудь». А если ничеготакого в запасе у него нет, так даже и попробовать специальнонаписать что-нибудь более или менее безобидное.
Рассказ «Для пользы дела» совсем безобидным не был. Он даже какбудто подтверждал уже заявленную Солженицыным, не совсем обычнуюдля официозной советской литературы гражданскую позицию автора. Нои по стилистике, да и по смыслу был вполне советским.
Что касается рассказа «Захар-Калита», так это именно он сталповодом для – хоть и не злой, но все-таки довольно ядовитой нашейпародии на Солженицына, которую я уже цитировал.
В общем, два эти рассказа слегка поколебали уже утвердившийсябыло статус Солженицына какВеликого Писателя Земли Русской.
Поколебали, но – не слишком, поскольку два других его рассказа,явившиеся на свет после «Ивана Денисовича» («Матренин двор» и«Случай на станции Кречетовка»), этот его статус вроде какподтвердили.
Таков был общий глас.
Но у меня и на этот счет возникли – уже тогда – кое-какиесомнения.
В рассказе «Матренин двор» меня немного смутила очевидная, сразубросающаяся в глаза его очерковость. Я бы даже сказал –документальность. Которую автор не тольконе скрывал, но даженесколько демонстративно выпячивал….
На сто восемьдесят четвёртом километре от Москвы по ветке, чтоидет к Мурому и Казани, ещё с добрых полгода после того все поездазамедляли свой ход почти как бы до ощупи. Пассажиры льнули кстёклам, выходили в тамбур: чинят пути, что ли? из графикавышел?
Нет. Пройдя переезд, поезд опять набирал скорость, пассажирыусаживались.
Только машинисты знали и помнили, отчего это всё.
Да я.
(Александр Солженицын. Не стоит село без праведника. М. 1990.Стр. 442)
Это – самое начало рассказа.
Даже и не начало, а только ещёзачин.
Но уже этим своим зачином автор сразу дает нам понять, чтособирается рассказать не вымышленную, а подлинную историю. Что все,о чем пойдет речь в этом его рассказе, было на самом деле. И былоименно так, как он сейчас нам об этом расскажет.
А начало рассказа – настоящее его начало, – уже не простоочерковое, а откровенно автобиографическое.
На обсуждении «Ракового корпуса» кто-то из выступающих говорил,что образ Костоглотова слишком автобиографичен. Что слишком ужкоротка, почти незаметна дистанциямежду автором и этим его героем,отчего образ несколько теряет в своей художественнойубедительности.
Солженицын не оставил эти упреки без ответа:…
Здесь, в профессиональной аудитории нетрудно убедить вас, чтоКостоглотов – не автор. Я старался всемерно от него отдалиться, –если дистанция не удалась, – буду ещё работать.
(Александр Солженицын. Собрание сочинений в шести томах. Томшестой. Frankfurt/Main, 1970. Стр. 186)
Но в «Матрёне» он даже и не думает скрывать, чтогерой-рассказчик этого его повествования – не кто иной, как он сам.Никакого зазора, никакой, даже самой малой дистанции нет между ними этим его персонажем….
Летом 1956 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад– просто в Россию. Ни в одной точке её никто меня не ждал и незвал, потому что я задержался с возвратом годиков на десять…