Страница 23 из 38
Тут сам собою возникал, прямо напрашивался простой вопрос. А нукак молодежь не захочет добром ехать осваивать этот отстойник?Силой, что ли, будем её туда отправлять? Так это мы, вроде, ужепроходили…
Всё это в нашем (увы, довольно узком) кругу, конечно,обсуждалось. И образ недавнего нашего кумира не то чтобы потускнел,но изменился, обретя черты не только комические, но и, по правдесказать, отталкивающие.
Говорили мы об этом между собой только в наших кухнях: о том,чтобы выступить с критикой солженицынских идей публично,разумеется, не могло быть и речи – ведь это значило быприсоединиться к государственной, кагэбэшной травле главного борцас ненавистной нам советской властью.
Один из нас, однако, на это все-таки решился.
В 1974 году (вон как давно это было!) Давид Самойлов написал ивскоре опубликовал поэму «Струфиан. Недостоверная повесть», геройкоторой – Федор Кузьмин (он же – Федор Кузьмич, тот самый старец,легенда о котором так волновала Льва Николаевича Толстого) –являлся перед читателем в роли автора некоего тайного сочинения,которое, как только будет оно завершено, он намеревался повергнутьк стопам самого Государя Императора:
Кузьмин писал. А что писал
И для чего – никто не знал.
А он, под вечный хруст прибоя,
Склонясь над стопкою бумаг,
Который год писал: «Благое
Намеренье об исправленье
Империи Российской». Так
Именовалось сочиненье…
… … … … … … … … … … …
Поскольку не был сей трактат
Вручен (читайте нашу повесть),
Мы суть его изложим, то есть
Представим несколько цитат.
«На нас, как ядовитый чад,
Европа насылает ересь.
И на Руси не станет через
Сто лет следа от наших чад.
Не будет девы с коромыслом,
Не будет молодца с сохой.
Восторжествует дух сухой,
Несовместимый с русским смыслом,
И эта духа сухота
Убьет все промыслы, ремёсла;
Во всей России не найдется
Ни колеса, ни хомута.
Дабы России не остаться
Без колеса и хомута,
Необходимо наше царство
В глухие увести места –
В Сибирь, на Север, на Восток,
Оставив за Москвой заслоны,
Как некогда увел пророк
Народ в предел незаселенный».
«Необходимы также меры
Для возвращенья старой веры.
В никонианстве есть порок,
И суть его – замах вселенский.
Руси сибирской, деревенской
Пойти сие не может впрок».
В провинции любых времен
Есть свой уездный Сен-Симон.
Кузьмин был этого закала.
И потому он излагал
С таким упорством идеал
Российского провинциала.
Не могло быть ни малейших сомнений насчет того, куда былонаправлено жало этой художественной сатиры. Конечно же, это былапародия – откровенная и довольно злая – на Солженицына, на его«Письмо вождям Советского Союза».
Злая ирония этого самойловского «Струфиана» Солженицына больнозадела. И, спустя годы, эту тогдашнюю свою обиду он Самойловуприпомнил:…
…Всю жизнь, в жажде покоя, остерегался Самойлов печатать стихи собщественным звучанием. Но однажды все-таки не уберегся, заманчиво– стезя общественного поэта, и не опасно: ударить по «Письмувождям» Солженицына: «Дабы России не остаться/Без колеса ихомута,/Необходимо наше царство/В глухие увести места – /В Сибирь,на Север, на Восток…» Ну, и собрал сколько-то благожелательныххихиканий среди московских образованцев…
(А. Солженицын. Давид Самойлов. Из «Литературной коллекции».«Новый мир». 2003, № 6. Стр. 175)
Опубликовал Солженицын этот свой очерк о Самойлове в 2003-м. Анаписан он был, как о том сообщает нам в его тексте сам автор, вначале 1995-го. Вот, стало быть, как долго (целых тридцать лет!)лелеял Александр Исаевич эту свою обиду. Но самое примечательное вэтом «сведении счётов» с уже умершим к тому времени поэтом незлопамятность, не свежесть этой его давней обиды, а упрямое егонежелание видеть и знать правду о том предмете, о котором он взялсяписать.
Чтобы показать, как далека от реальности злая репликаСолженицына насчет того, что Самойлов будто бы всю жизнь, «в жаждепокоя» уклонялся от сочинения стихов «с общественным звучанием»,приведу только одно давнее самойловское стихотворение:
Если вычеркнуть войну,
Что останется? Не густо.
Небогатое искусство
Бередить свою вину.
Что ещё? Самообман,
Позже ставший формой страха.
Мудрость, что своя рубахаБлиже к телу. И туман.
Нет, не вычеркнуть войну,
Ведь она для поколенья —
Что-то вроде искупленьяЗа себя и за страну.
Правота её начал,
Быт жестокий и спартанский,
Как бы доблестью гражданскойНас невольно отмечал.
Если спросят нас юнцы,
Как мы жили, чем мы жили,
Мы помалкиваем илиКажем раны и рубцы.
Словно может нас спасти
От стыда и от досады
Правота одной десятой,Низость прочих девяти.
Ведь из наших сорока
Было лишь четыре года,
Где нежданная свобода
Нам, как смерть, была сладка.
Стихотворение это было написано в октябре 1961-го.
Никто из сверстников Самойлова, поэтов военного, фронтовогопоколения (ни Наровчатов, ни Межиров, ни Луконин, – ни дажеСлуцкий!) никакого стыда «за себя и за страну» тогда нечувствовали. А если и чувствовали, в стихах это не выражали.Самойлов был едва ли не единственным (кроме разве одногоКоржавина), кто посмел сказать об этом вслух.
Как же мог Солженицын, прочитавший всего Самойлова насквозь ипосвятивший ему специальный очерк, этого не заметить? Неужелитолько неостывшая личная обида ему в этом помешала?
Думаю, что были для этого ещё и другие причины, и со временем яо них, наверно, ещё скажу.
Но это всё – более поздние мои мысли.
А тогда, в 1974-м, я обо всем этом, конечно, не думал.
Нацеленная в Солженицына ирония самойловского «Струфиана» быламне, конечно, близка. Не просто близка! Это были, как писал иногдана докладах своих министров Николай Второй, «мои мысли». Мои, новыраженные с таким блеском, на который я сам, конечно, не былспособен.
Но ясно сознавая, что все эти его идеи «спасения Руси» мне нетолько чужды, но и прямо враждебны, я все-таки не позволял себедумать о Солженицыне совсем уж худо. Что бы там ни было, онвсе-таки ещё оставался для меня главным символом сопротивленияненавистному мне сталинско-брежневскому режиму.
Помню, однажды, когда мы в какой-то компании обсуждали это самоесолженицынское «Письмо вождям», один из самых резких его критиков,с которым я был, в общем, согласен, заключил свою речь такойфразой:
– Короче говоря, если бы у нас сейчас были свободные выборы, заСолженицына я бы голосовать не стал.
На что я тут же отреагировал:– Ну да, ты бы голосовал заБрежнева. *
Споры о Солженицыне в нашем кругу не утихли и после его«выдворения». Пожалуй, стали даже более ожесточенными. В одномслучае, слух о котором уже тогда до меня докатился (тесен, тесенбыл тогда этот наш маленький круг), дело даже дошло чуть ли не доскандала.
Настоящего скандала не вышло, потому что «скандалист»,заваривший всю эту кашу (Д. Самойлов), был хозяином дома, амишенью, на которую была направлена его словесная атака, – сталаглавная и самая почетная его гостья, Лидия Корнеевна Чуковская.Оскорбить Лидию Корнеевну Давид, разумеется, не хотел, – слишкомглубоко он её любил,ценил и уважал, но в то же время не мог непонимать, что каждое слово той его антисолженицынской инвективы немогло не восприниматься ею как личное оскорбление.
Сам он в своих «Подённых записках» суть инцидента излагаеткоротко:…
Новый год у нас. Крамовы, Игорь Виноградов с женой, Л. К.
Сперва хорошо. Потом я напился. Инцидент сАл<ександром>Ис<аевичем.
Более подробно рассказывает о случившемся вдова поэта:…
На встрече Нового, 1975 года, вызвавшей бурную и гневную реакциюЛ. К., спора как такового, в сущности, не было. Солировал восновном Д. С., повторяясь и распаляя себя до резких выражений,особенно неуместных в присутствии Л. К., зная её повышенное, а то ивосторженное отношение к Солженицыну.