Страница 90 из 138
Короче говоря: Сакуров с утреца сгонял на станцию, подлилв систему воды, подбросил угля в две печки и быстренько вернулся вдеревню, где оставлять одного Жорку на поросячьем хозяйстве былоопасно. К тому же вечером накануне в деревне появился Мироныч. Этотстарый сучий потрох издали почуял поживу, затарился своей дерьмовойсамогонкой и, прихватив специальную доху, сшитую из дюжины собачьихшкур, ещё вечером припёрся в деревню. Сначала Мироныч навестилСемёныча. Там он от души и нахаляву угостился остатками банкета,после чего прямики переполз в свою избушку, где, не растопив печи,но завернувшись в вышеупомянутую доху вместе с дерьмовым самогоном,чтобы, не дай Бог, не замёрз, спал, как медведь, до утра следующегодня. Проснувшись, Мироныч, ведомый своим хвалёным чутьём, пошёлнавещать Жорку. А так как Жорка сидел в избе Сакурова, присматриваяв его отсутствие за хозяйством в компании Варфаламеева иоставшегося НЗ, то скоро там сидел и Мироныч. И, когда КонстантинМатвеевич быстренько вернулся домой, он сначала засталвышеперечисленных, угощавшихся дерьмовым самогоном Мироныча, апотом к ним всем присоединился Семёныч.
Надо сказать, Сакуров, в отличие от Жорки, сбезалкогольной резьбы не сорвался, но продолжал вести трезвый образжизни. Во-первых, ему было жалко поросят. Во-вторых, ему нехотелось возвращаться в свои кошмары. Поэтому, в силувышесказанного и по причине трезвого состояния, ему сильно ненравилось происходящее в его избушке безобразие. Но больше всегоему не нравился запах, исходящий от старого негодяя Мироныча.
Дело в том, что собачьи шкуры для своей знаменитой дохиМироныч добыл у знакомого собачника в обмен за какую-то услугу,оказанную Миронычем данному собачнику в доисторические времена. Адоху шил скорняк, тоже старинный знакомый Мироныча и тоже в обменза услугу, оказанную тем же Миронычем. В общем, доха получилась наславу и смердела так, что любо-дорого, а в избе Сакурова стоялневыносимый смрад, хотя Мироныч пришёл без дохи. Но никому до этогосмрада не было никакого дела, поэтому маялся один Сакуров. И, покаон маялся, мучимый дополнительной тоской по поводу предстоящейразлуки с хозяйством из-за дел на станции, появился Семёныч.
Сначала Семёныч обозвал всех пехотой, а потом с помпойвыставил на стол остатки банкета в виде трёхсот граммов какого-тозаморского бухла в пластике и бумажного пакета с обгрызеннымикопчёными свиными ребрышками.
Выставив, Семёныч обругал Сакурова дураком за то, что тотне участвует в пьяном безобразии, затем съел половину остатковсвоего бесславно прерванного банкета по случаю несостоявшегосябракосочетания в виде ста пятидесяти граммов заморского бухла, истал рассказывать о том, какой замечательный телевизор он купил вМоскве и привёз в деревню.
Короче говоря, скоро пьющая компания, взяв на всякийслучай сто долларов из сильно похудевшей кассы Сакурова,перекочевала к Семёнычу. А Константин Матвеевич, чуть не плача отзлости, побежал на Жоркину работу подбрасывать уголь в две печки.Перед тем, как отбыть на станцию, Сакуров забил двухсотыми гвоздямидвери в сараи, где у него кантовались поросята, коза и куры.
Быстро справиться со служебными обязанностями на этот разу Сакурова не получилось. Обе печки катастрофически гасли, персоналгрозил пожаловаться за холод в служебных помещениях начальству, аначальство и так кидало на Сакурова сальные взгляды. А ему это былонадо? Ну, в смысле давать толстой похотливой бабе лишний поводтягать к себе в кабинет, где может легко выясниться, что Сакуровникакой не грузин, а обыкновенный русак со смуглой рожей,предрасположенный к философским отношениям со слабым полом и раннейимпотенции.
Какая собака пустила слух о том, что Сакуров грузин, он незнал. А что касается ранней импотенции, то он не то чтобы да, ноточно знал, что на начальницу её – импотенции – у него не хватит.Что же касается нормальных половых эмоций по отношению к нормальнымженщинам, или хотя бы к таким, которые тяжелее трёх пудов, но неболее шести, то Сакурову было как то не до них. Ну, в смысле не довышеупомянутых эмоций. Во-первых, он ещё не совсем оклемался послепотери семьи. Во-вторых, не позволял график, под завязку набитыйвсякими такими мероприятиями, после которых лишь бы на кроватьзалезть. При этом вариант с восхождением после трудов праведных доупада сначала на кровать, а потом на бабу, совершенно исключался.Даже если бы данная условная баба имела приемлемые стати (большетрёх, но меньше шести пудов) или даже походила фигурой на КристинуОрбакайте, а лицом – на Мэрилин Монро. Или тем и другим на ДжинуЛоллобриджиду. А какие, к чёрту, стати, у пятидесятилетнейначальницы станции, которая, тем не менее, считала себянеотразимой, потому что ни одна подведомственная ей собака мужскогопола перечить начальнице не смела. Особенно учитывая такиепередовые явления, порождённые российскими демократами, какинфляция, безработица и примитивное кидалово в смысле невыплатызаработных плат и даже пенсий.
Короче говоря, чтобы печи окончательно не погасли, атеплолюбивый персонал, предварительно взбеленившись, не побежалжаловаться начальнице станции, в этот раз Сакуров на работезадержался. И, на всякий случай оплакивая поросят сухими мужскимслезами, вовсю суетился то в угольном складе, то возле двухвверенных ему (или Жорке, но какая разница) печей. Однако уголь наскладе оказался хреновый, а водяной расширитель над одной печкойпрохудился, поэтому конца и края Сакуровским мучениям непредвиделся.
«Ай-я-яй! – мысленно причитал бедный бывший морскойштурман, бегая вдоль состава с углем. – Пропали мои поросята!Бедная моя Алла Борисовна, бедная моя Надежда Константиновна…»
И, пока одна сердобольная служащая станции ходила домой запластилином, Константин Матвеевич лазал по вагонам и скидывал с нихуголь. Потом он залепил пластилином течь, а затем взялся таскать кпечкам сброшенный с вагонов уголь. Натаскав его достаточноеколичество, Сакуров принялся шуровать в печах, а перед его глазамистояли его любимые свинки, Алла Борисовна и Надежда Константиновна.Первую он прозвал за умение визжать особым басистым визгом, втораяудостоилась своего прозвища из-за интеллигентного выражениятолстеющей хари.
- Ай-я-яй! – уже вслух причитал Константин Матвеевич,припуская со станции в деревню. Оставленный им персоналжелезнодорожного предприятия балдел в рукотворном тепле, а самтворец был в мыле, как ездовая собака.
Прибежав домой, Сакуров обнаружил полный порядок: в дом иво двор в его отсутствие никто не залез, а возле ворот, запирающихвыход со двора, прямо на снегу лежала какая-то куча. КонстантинМатвеевич обнаружил данную кучу случайно, когда пошёл за водой.Темень стояла уже густая, а на всю деревню имелся только одинфонарь возле избы Семёныча. Тем не менее, возвращаясь от колодцадомой, Сакуров невольно обратил внимание на темнеющее возле вороттело – не тело, пятно – не пятно. Константин Матвеевич шустросмотался в избу, поставил воду на печь, растопил её и побежалпроверять, что это за пятно?
При приближении к неопознанному с дистанции колодцаобъекту оказалось, что это Мироныч. Сначала – в процессеприближения – Сакуров обнаружил ядрёный запах, исходящий отзнаменитой дохи старого мерзавца, потом, когда край дохи былприподнят, Константин Матвеевич идентифицировал и самогоодносельчанина.
- Ну и здоровье у гада, - пробормотал Сакуров,прислушиваясь к ровному дыханию дрыхнущего односельчанина, - морозградусов пятнадцать, а ему хоть бы хны…
Он направился обратно домой, и в это время Мироныч подалголос:
- Вы, Костя, занимайтесь своими делами, а я пока постерегунаших поросят.
- Моих! – рявкнул Константин Матвеевич.
- Было бы лучше, если бы вы перенесли меня в свою избу, -предложил, словно не и не слышал возражения соседа, старый сукинсын. – Там я могу лучше стеречь наших поросят…
- Сейчас! – огрызнулся Сакуров и побежал делать свои дела:надо было подоить козу, покормить поросят, покормиться самому ипринести дровишек для утренней растопки.