Страница 82 из 138
- К вам можно? – издевательски вежливо спрашивал он,вползая в избу.
- Нет! – рявкал Сакуров, разливая молоко в разную посудудля себя и кошек с котом.
- Я могу попробовать молоко на вкус, - лез к посудеМироныч, - и профессионально определить его качество с учётомдолжного количества в нём белков, жиров и углеводов.
- Не сегодня, - возражал Сакуров и прятал посуду.
- Жорки опять нет в деревне? – заводил свою волынку старыйхрен.
- Слушай, отвали, а?! – рычал Сакуров и мельком давалсядиву с самого себя, в кратчайшие сроки обучившегося хамитьчеловеку, годившемуся ему в дедушке.
- А Семёныч ещё не приехал? – не отставал Мироныч.
- Как будто ты сам не знаешь, - кипел Сакуров, прикидывая,за каким хреном ему сегодня надо в город. В общем, делать там емубыло нечего, разве что прикупить гвоздей, уходивших в хозяйство,как вода в песок. Помимо гвоздей, в хозяйстве постоянно не хваталохлеба, который батонами поглощал Дик. К нему, в отличие от хозяина,Константин Матвеевич продолжал относиться по-человечески.
- Я знаю, что Семёныч должен мне бутылку водки… или сторублей? – принимался валять дурака старый перец. – О чём это я! Яведь знаю, что Семёныч должен мне бутылку водки… нет, две! И сторублей… нет, двести. А Жорка мне должен сто долларов…
- А на те пятьсот вы уже что-нибудь купили? – путал бесСакурова и он задавал вопрос, который задавать не следовало.
- Те пятьсот я вложил в дело, - на ходу врал Мироныч, - нодело не состоялось и деньги пропали. Это всё потому, что отдаваяденьги, Жорка их пожалел и сглазил. В общем…
- Интересно, что это за дело такое? - вовсю ухмылялсяСакуров, просвещённый контуженным Жоркой насчёт Ломоносова вместоДжорджа Вашингтона.
- Дело как дело, - хитрил Мироныч, - но не о нём речь,а…
- Всё! – поднимал руки Сакуров, с тоской думая о том, чтозавтракать он будет только по возвращении из города, потому чтокормить завтраком этого престарелого упыря Мироныча он несобирался. - Я еду в город!
- Ну, раз вы в город, то и мне туда же, - сообщал Мироныч,но уходить из избы не собирался.
- Что ещё? – злился Сакуров, ощущая нестерпимый зуд в тойноге, которой он мог бы лучше пнуть односельчанина исоотечественника.
- Вы поросят покормили? – заботливо интересовался старыйхрен, имея в виду поживиться поросятиной в то время, когда онабудет освежевана.
- Покормил, мать твою! – орал голодный Сакуров.
- Я, пожалуй, схожу в сарай, посмотрю, как там нашипоросята, - не унимался Мироныч.
- Сарай я запер, - с расстановкой сообщил Сакуров, - ачерез минуту собираюсь запереть избу. Понял?!
- Да что вы так нервничаете? – невинно удивлялся Мироныч.– Как собирались, так и запрёте. А как запрёте, так сразу поедем,потому что вещмешок я уже приготовил, и ждать вам меня непридётся.
- Спасибо…
- Кстати, у вас нет яиц на продажу?
- Когда это ты яйца покупал…
- А когда вы из города поедете обратно?
- Не знаю… у меня там дел навалом…
- Когда закончите, заезжайте за мной.
- Всенепременно…
- Только не так, как в прошлый раз, когда я вас ждал тридня, а потом мне пришлось идти в деревню пешком. А Дик, междупрочим, всё это время голодал.
- А вы бы его не запирали в сенях…
- Как же мне его не запирать? А кто тогда будет охранятьмою избушку?
- Чёрт с тобой, продолжай запирать…
- А вам его не жалко?
- А вам собачье говно в сенях не надоело? – парировалСакуров, присовокупляя в уме «сволочь». Дика Константину Матвеевичубыло жалко, поэтому, чтобы не возить старого мерзавца хотя бы изгорода, он долотом пробил отверстие в стене его домика, сложенногоиз старых шпал, и в эту дырку кормил Дика. Мироныч, разумеется, продырку не знал, и продолжал давить на жалость. Или на нервы, потомучто у кого они выдержат, если под боком сутками напролёт воетвзрослеющий голодный кобель.
- Может, вам бензин нужен по льготной цене? –интересовался Мироныч, залезая в кабину микроавтобуса.
- Пошёл в жопу…
- Вы на ухабах поаккуратней, а то у меня в вещмешке тридесятка яиц, - не унимался старичок.
«Эх, Петька!» - в сердцах поминал доброго пьяницуВарфаламеева Константин Матвеевич, выруливая на большак.
Мотаясь в город и обратно, Сакуров примечал места, гдебывшие колхозники сложили какие – никакие стога. И, когданаконец-то подморозило, Константин Матвеевич стал возить по ночамсено с соломой. В общем, о пропитании козы ему особенно заботитьсяне приходилось, хотя выковыривать сено и солому из стогов оказалосьделом нелёгким. Ещё раньше Сакуров укутал сакуру, а теперьбезбоязненно ожидал снега. Однажды, дыша свежим ночным воздухомвозле укутанной вишни, дымя самосадом в сторону мерцающих звёзд нахолодном небе, он услышал какие-то голоса. Услышал – и его пробралалёгкая дрожь. Наверно, потому, что это были такие голоса, которыедоносились непонятно откуда, и эти голоса подозрительно напоминалитех персонажей, с какими наяву Сакуров никогда не встречался.
«Вот задница», – подумал Константин Матвеевич, постаралсяунять дрожь и стал прислушиваться. Сначала он хотел списатьгаллюцинацию на какой-нибудь естественный шорох, но ни чертапутного у него не вышло, потому что где голоса, а где – шорох.Поэтому, идентифицировав невозможность списать возможнуюгаллюцинацию на счёт безобидного шороха, Константин Матвеевичзадрожал ещё качественней.
А голоса стали звучать явственней и спустя самое короткоевремя обозначились смешанным дуэтом. Короче говоря: один голосоказался женским, другой – мальчишеским.
- Ай-я-яй, - вслух пробормотал Сакуров. Он хотел себяподбодрить, но сделал только хуже. Во-первых, дрожьтрансформировалась в какой-то невозможный колотун, во-вторых,бывший морской штурман словно примёрз к месту. То есть, он пыталсясделать ноги в сторону избушки, но не мог, а стоял возле сакуры,трясся и старался мысленно заверить себя, что от галлюцинаций ещёникто не умирал.
А в это время голоса взялись на разные лады повторять однои то же слово. Разобрав его, Сакурову стало ещё страшней, хотя кудауж дальше.
«Ничего себе, отдохнул», - полуобморочно подумалКонстантин Матвеевич, тупо уставившись на дотлевающий возле«деревянных» ног окурок самокрутки. А женский голос ласково пелему:
- Сакура… сакура… сакура…
- Сакура… сакура… сакура, - вторил женскому голосумальчишеский.
«Это что же происходит с моим многострадальным чердаком?!– пронеслось панической мыслью в пределах вышеупомянутого чердака.– Ведь я же бросил пить!!!»
С грехом пополам констатировав бессовестное несоответствиемежду происходящей с ним фантасмагорией и трезвым образом жизни,Константин Матвеевич попытался оправдать причину своего страха тем,что он просто боится сойти с ума, поскольку какой дурак испугаетсяодних только голосов. Хотя, если быть до конца логичным, то следуетпризнать, что любой дурак наверняка испугался бы голосов, которыезвучали как бы и наяву, но принадлежали таким персонажам, какихнаяву не существовало. Зато данные персонажи могли запростопривидеться вышеупомянутому дураку в горяченном сне, и про которыхгорький пьяница Варфаламеев утверждал, будто они из мифологии.
Голоса же продолжали звучать, Сакуров трясся как осиновыйлист, а в его воспалённом мозгу свербело две мысли. Первая свербелао сумасшествии, вторая – о тщетности благих намерений. А ещёСакурову было очень обидно. В смысле: вот бросил пить и – на тебе –спятил!
- Вот так уже и спятил, - подбавил жару невидимый Фома. –И всё-то у вас так: чуть где встретился с непонятным, чего не можнообъяснить своим скудным умом, и – привет! – недолгие сборы, дальняядорога и казённый дом типа психушки.
«Всё, абзац», - безнадёжно подумал Сакуров и понял, чтосейчас потеряет сознание, а если придёт в него, то сделает это вдурдоме.
- А чего бояться? – непоследовательно возразил Фома. –Ведь это ещё большой вопрос: где у вас больше порядочных людей – вдурдомах или на воле. Ась?