Страница 76 из 138
- В горном, - возражал старичок.
- Ну, так всё равно химию проходили?
- Проходил…
- Про диффузию помните?
- Про диффузию помню… А что?
- Да, нет, ничего… Однако образования оченьподозрительные…
- Что, думаешь, золото в чугун сдиффузировало? –прямолинейно спрашивал не совсем тёмный военный.
- Возможно, возможно…
«Вот, блин!» - подумал в этом месте Сакуров, пробираемыйхолодным ветром и обострившимся желанием выпить. Он ещё покрутилсявозле избушки бывшего директора, потом посмотрел на тёмные окнабывшего интернационалиста, который спал сном праведника, упрекнулсебя за слабохарактерность и пошёл домой. Он долго ворочался впостели, поминая Жорку, который одинаково легко переносил и периодыбеспробудного пьянства, и периоды категорического неупотребленияспиртного, а когда стал засыпать, услышал какой-то противный звук.Не то что этот звук был громким, но из-за его образовавшегосяпостоянства сна как не бывало. Сакуров минут пять не могсообразить: что это за звук? Но потом, когда услышал вой Дика,предположил, что это Мироныч пытается отскрести от стенок чугунногогоршка «сдиффузировавшие» в него золотые фунты.
«Неужели?» - подумал бывший морской штурман, оделся ивышел на крыльцо покурить. На улице стояла сплошная ветренаятемень, с ракит сыпало сдуваемой влагой, молодой месяц мелькал впрорехах туч, а Дик выл так, что только любо дорого. Ему вторилисобаки из Лопатино, порывистый ветер придавал собачьим голосаморкестровое разнообразие, а Мироныч солировал напильником очугунные стенки антикварного горшка.
«Сволочь, - с тоской думал Сакуров, понимая, что в этуночь ему уже не заснуть, - лучше бы он его распилил, какПаниковский с Балагановым гири Корейко (56)…»
Мишка привёз зарплату в конце октября. Дожди к томувремени совсем обнаглели, а снег всё ещё скромничал, теряясьредкими мохнатыми ресницами в проливной пустоте выплаканноговзгляда уходящей осени. Поэтому, если снег и выпадал, то его тотчассъедала неизбывная сырость расходившейся осени, и, в общем, первыйснег только холодил землю, но пока ещё её не украшал.
Сакуров, привыкший к чисто южной осени с ненавязчивымиразборками в части температурных режимов во время смен сезонов,только со второго раза в полной мере ощутил неуютную забористостьклиматического перехода от состояния обманчивого тепла бабьего летак реальной неуступчивости производителей мороженого, айсбергов испециальных камер для долгосрочного хранения невостребованныхпокойников. Это новое ощущение ему не нравилось, а своё первоестоическое восприятие климатического максимализма меставынужденного поселения Константин Матвеевич объяснял тем, что тогдаему, голому беженцу, было не до тёплого жиру, а лишь бы быть живу.Сейчас же, когда прошлогодний беженец слегка жиром оброс, и в егодуше установилось кое-какое равновесие, он начинал с лёгкойностальгией вспоминать вечно зелёный Сухуми, почти бесплатныемандарины и дом почти всей его жизни в пятистах метрах от тёплогоморя. Когда Константин Матвеевич доходил в своей ностальгии довоспоминаний о доме, где продолжали звучать голоса жены и дочери,бывший морской штурман испытывал острое желание напиться. Чтобыостудить желание, Сакуров выходил на крыльцо и дышал очень свежимвоздухом. Воздух – холодный ветер пополам с колючим дождём –желание не охлаждал. Напротив: вдыхая очевидные признаки неуютнойзимы без видов на урожай цитрусовых, напиться КонстантинуМатвеевичу хотелось ещё больше. Он смотрел на избушку ЖоркиПрахова, уехавшего за своей пенсией в своё Подмосковье, вздыхал испускался с крыльца, чтобы прогуляться за околицу. Под ногамичавкала сырая листва пополам с чернозёмом, ветер творил какой-тоунылый мотив типа Шнитке (57) с помощью голых крон ракит инезапертых дверей одного из сараев Мироныча, Дик выводил своюпартию ломающимся басом подрастающего дармоеда, а с южной окраиныдеревни доносились голоса Гриши и Варфаламеева, не поделившихпоследнюю очередь идти в ближайший посёлок к ближайшей самогонщице.Северная же окраина, если не считать Дика, оставленного якобысторожить якобы добро Мироныча в силу временного отсутствияпоследнего, никакими голосами не отзывалась, а Сакуров хмуромолчал, потому что до разговоров с самим собой он ещё недопился.
«И не стану», - железно подумал он, стараясь отогнать отсебя желание напиться, подстрекаемое голосами Варфаламеева и Гриши.В это время на горизонте появился на своей телеге Мишка, а спустяполчаса оказалось, что он привёз зарплату.
- Здорово, - елейным голосом пропел рыжий великан,спускаясь на землю и привязывая свою кобылу у крыльца Сакурова.
- Привет, - буркнул Сакуров, неодобрительно наблюдаядействия великана, изобличающие его желание пообщаться сКонстантином Матвеевичем не минуту – другую, а гораздо дольше. И непод навесом крыльца, а в более приватной (или приветливой)обстановке.
- Ну, пошли, что ли? – спросил Мишка и первый вошёл в избубывшего морского штурмана.
- Пошли, - пожал плечами Константин Матвеевич.
- Распишись и получи, - велел Мишка, по-хозяйски усевшисьза главный стол и расстелив на нём акционерную ведомость.
- Ничего себе получилось, - прокомментировал Сакуров,подписав три зарплаты.
- И вот здесь, - показал Мишка.
- А здесь за что? – не понял Константин Матвеевич.
- За зерно, - ласково пояснил Мишка.
- Это какая-то универсальная ведомость, - пробормоталКонстантин Матвеевич, зависая шариковой ручкой над указаннымместом. – Но зачем я должен расписываться за зерно сейчас, когда яего ещё не получил?
- Я получил, - утешил его Мишка. – Можешь хоть сегоднязабирать его из моего амбара.
- Это… как это? – забуксовал Сакуров, памятуя Жоркинырассказы о проделках Мишки, всучивавшего ему травленую мышамишелуху под видом отборной пшеницы.
- Да ты не сомневайся, Константин! – сказал Мишка такимпрочувственным голосом и так честно посмотрел на Сакурова, что томусделалось стыдно за свои мысли. – А то наслушался Жоркиных басен идержишь тут нас всех за гандонов…
«И действительно», - ещё больше устыдился Сакуров,оттаивая под взглядом васильковых глаз на широком добром лицерусского богатыря.
- …И думаешь, поди: вот Мишка моё хорошее зерно себе вамбар ссыпал, а мне отдаст позапрошлогоднее. Вот поэтому, чтобы утебя не было таких на мой счёт подозрений, я твоё зерно сейчас непривёз. Нет, думаю, пусть Костя сам приедет, и сам берёт из моегоамбара то зерно, которое ему больше понравится. Так что можемпоехать прямо сейчас, погрузить зерно на мою телегу и привезти егок тебе. Тут тебе тонна причитается. У тебя двадцать пустых мешковнайдётся? А то, сам понимаешь, зерно у меня насыпью.
- Пшеница? – не поверил своим глазам Сакуров, подмахиваябумагу и прикидывая, где ему раздобыться мешками.
- Она, - снисходительно улыбнулся Мишка, но затемпосуровел и добавил: - А вот Миронычу мне ничего выхлопотать неудалось. Придётся тебе или из своего фонда ему полтонны выделить,или самому в правлении хлопотать.
- Полтонны?! – ахнул Сакуров. – За что???
- Я в эти детали вникать не хочу, - дипломатическивозразил Мишка, - но скажу по секрету: уже вся округа знает, чтокакой-то разбогатевший на фермерстве беженец беспощадноэксплуатирует местного старичка. Причём старичка очень ветхого,каковой старичок, невзирая на свою ветхость, вынужден подрабатыватьна любых кабальных условиях в силу своей сложившейся бедности…
- Блин! – только и сказал Сакуров.
- Кстати, где он? – поинтересовался Мишка и извлёк из недрсвоего стилизованного под брезентовую плащ-палатку зипуна (58)литровую пластиковую бутылку с ядрёным самогоном из патоки.
- Он… - зачарованно уставился на бутыль Сакуров и краткоповедал Мишке историю про горшок с вымышленными Жоркой золотымифунтами. В конце этой истории Мироныч таки доскрёбся до какой-тожелтизны в чугунных недрах горшка, запер Дика в сенях своей избы ипобежал в город к знакомому химику, чтобы уговорить того сделатьспектральный анализ находки. Или хотя бы покапать на выявленнуюжелтизну соляной кислотой. Но так как Мироныч хотел дармовогоанализа (или дармовой кислоты), а все Угаровские химики сидели всвоих школах четвёртый месяц без зарплаты, то Мироныч пропадал ужетретьи сутки.