Страница 70 из 138
Что касается последнего – то есть, молока с апельсиновымсоком, - то оно продолжало по-прежнему струиться отовсюду,обволакивая уже не лысый пейзаж с аналогичным пригорком, но вполнереалистичные горы, леса и долы, чья гамма цветов, правда, такжепродолжала склоняться к топлёно-молочной однотонности. Хотякое-какие отличительные – в смысле гор, лесов и дол, - признакибыли налицо. Горы синели, леса зеленели, долы пестрели всемивозможными цветами цветов и трав. Но, опять же, пелена топлёногомолока сильно смазывала всю эту красоту, а молоко с апельсиновымсоком…
- Да нет же, оно встаёт, я это ясно вижу! – вслухвоскликнул Сакуров и точно: в том месте, где сока оказалось больше,за дальней горой в череде тех, что стояли перед долиной, на которойрасположилась песочница с давешним пацаном, нарисовалось солнце. –Ну, я же говорил… Э!
Сакуров, комментируя явление солнца, разинул во сне рот,потому что увидел не солнце, а женщину, излучающую уже несомнительное молоко с добавлением известно чего, от чего оно моглолегко прокиснуть, а чистый апельсин. Впрочем, апельсиновая чистотапродолжалась недолго, на смену ей пришла чистейшая лазурь, пейзажсбросил с себя остатки молочных покровов и смотрелся так, словноего только что сняли в цвете, проявили, просушили и повесили навитрину. В середине пейзажа, оттеснив Сакурова, копошился пацан, иоказалось, что копошится он вовсе не в песочнице, а на клумбе.
«Какой толковый пацан, - умилился Сакуров, - это он некакие-то сраные куличи лепит, а что-то сажает…»
Бывший морской штурман прекрасно видел и пацана наклумбе, и женщину в странном одеянии, явившуюся вместо ожидаемогосолнца, а вот голоса до него стали доносится издалека, поэтому невсё сказанное пацаном и женщиной Сакуров расслышал. Тем не менее,он навострил уши и, поминая недобрым словом обманчивость сонныхперспектив применительно к акустическим данным в смыслекачественного восприятия, стал слушать беседу между новымиперсонажами его новой иллюзии.
- Мама… - подал затихающий в дальних акустическихперспективах голос пацан, - …террасу.
- Дима, Дима! – отозвалась женщина, которую Сакуров принялза солнце, таким же далёким голосом.
«Всё понятно, - сообразил бывший морской штурман, - пацанхочет на террасу, а это его мамаша».
Перспектива, помянутая Сакуровым, снова сыграла с нимшутку, и бывший морской штурман услышал вдруг пацана так хорошо,словно тот бухтел Сакурову в ухо.
- И никакая она мне не мамаша, а прапрабабушка, - заявилпацан, - и сажаю я не что-то, а сакуру. А ты, если пить не бросишь,окончательно сбрендишь.
Затем пацан значительно посопел и добавил:
- Мудак…
- Мудак, - пробормотал Сакуров и проснулся. И проснулся нев космосе, а в своей спаленке. Оконце, выходящее во двор, подернулосерой пеленой, а во дворе чирикали всесезонные воробьи, чтосвидетельствовало о прекращении дождя, наступлении утра иотсутствии кота. Константин Матвеевич потрогал голову, пожевалпересохшим ртом и полез из-под одеяла, прикидывая время в районебез чего-то восемь.
- Да, брат, с питьём надо завязывать окончательно, -сказал себе бывший морской штурман, с третьего раза попадая ногой вшлёпанец, - иначе крышка, и это ясно без давешнего пацана…
Глава 32
Завтракали всей компанией у Жорки. Мироныч плакался насвою горькую долю, подсунувшую ему таких неблагодарных соседей, какЖорка Прахов и Петька Варфаламеев, Жорка посылал старого хрена нахрен, Варфаламеев молча опохмелялся. Сакуров к спиртному непритронулся, но попил чайку и собрался на работу.
- Константин, - хмуро окликнул его Жорка.
- Что? – также хмуро откликнулся Сакуров.
- Нам бы ещё сотню баков…
Мироныч враз перестал плакаться и навострил уши.Варфаламеев это дело подметил раньше всех и встрял со своейпартией.
- Слушай, Костя, отдай ты ему последние две сотни и – чёртс нами совсем! А?
- Вот именно, - с облегчением буркнул Жорка, поняв, какуюглупость он сморозил, спросив денег у Сакурова при Мироныче.
- Вот именно, - оживился Мироныч, - а я могу и сам в городтуда-сюда сбегать.
- Ну, ты, стайер хренов, - одёрнул Мироныча Жорка, -сегодня побежишь вместе со мной.
- А что, это действительно ваши последние две сотни? –уточнил Мироныч.
- Не твоё собачье дело, - буркнул Жорка и моргнулСакурову.
Тот быстренько сгонял в свою избушку, достал из потаённогоместа пресс с баками, отслюнил две сотни и отнёс их Жорке.
- Ну, я побежал на работу, - сказал Константин Матвеевич ипошёл на выход.
- А ты чё расселся? – спросил Жорка Мироныча. – Нам тожепора бежать.
- Жорочка, миленький, - взмолился Мироныч, - давайте ясначала помогу Косте выгнать стадо, а потом мы с вами побежимменять наши доллары. Хорошо?
- Не хорошо, - отрезал Жорка. – Если ты пойдёшь помогать,я побегу менять н а ш и доллары сам. Авось, с АзойИвановной мы и без тебя справимся.
- Что значит, без меня с Азой Ивановной справитесь, -засуетился Мироныч. – Костя, миленький, выгоняйте без меня, азагонять я приду пораньше, так что сочтёмся.
- Шевели костями, - сказал Жорка. – Варфаламеев, ты меняздесь ждать будешь или, всё-таки, домой сходишь?
- Да, сходить надо, - расслабленно возразил Варфаламеев иоторвал свою задницу от табуретки.
- Петя, миленький, - выпив законный посошок, прицепился кбывшему лётному штурману Мироныч, - поищите мою каракулевуюшубу.
- Всенепременно, - пообещал Варфаламеев.
- И плащ-палатку!
- Я тебе сейчас пинка дам, старая сволочь! – рявкнулЖорка.
Сакуров выгнал стадо в начале девятого. К тому временичувствительно распогодилось и от вчерашнего ненастья не осталось иследа. Небо холодно голубело над пожухлой равниной, рассечённой нанеровные участки по-осеннему пёстрыми лесопосадками, полотномжелезной дороги и извилистой речкой. По небу бежали торопливыеоблака, солнце светило, но не припекало.
Сакурову погода нравилась, тёлкам – тоже. Они вольноразбрелись по пространству между заглохшим старым руслом Серапеи ижелезнодорожным аппендиксом, что соединял металлургический завод вУгарове, которым когда-то командовал старый навозный жук Мироныч, иузловую станцию, ныне успешно загибающуюся вместе с заводом.Сакуров бродил по насыпи аппендикса и, умело помахивая кнутом,присматривал за тёлками. За насыпью, позади Сакурова, зеленелиозимые, по инерции посеянные загибающимся совхозом. Ближе к городунаходилось стрельбище, и там сегодня решили поупражняться военные.А так как они тоже загибались со всей остальной страной, тострельбы проходили вяло, солдатики, экономя боеприпасы, упражнялисьв одиночной стрельбе, а что может быть тоскливей одиночной стрельбыиз автомата Калашникова?
- Куды! – покрикивал Сакуров и сшибал какую-нибудьзарвавшуюся тёлку с железнодорожной насыпи. В это время рядом с нимпротивно свистнуло.
«Эге!» - мысленно воскликнул Сакуров и поспешил подальшеот полотна железнодорожного аппендикса, поскольку не хотел бытьподстреленным каким-нибудь солдатиком с помощью пули на излёте,пущенной данным солдатиком в белый свет, как в копеечку.
Уходя и уводя за собой глупых тёлок, которых свист пульсовершенно не тревожил, Сакуров вспомнил свои последние дни вСухуми и ему сделалось гнусно. Да тут ещё сон перед глазами в тойего части, где Сакуров болтается в космосе. Ко всему прочемунакатила злость на Жорку, бездарно пропивающего деньги, которые емучуть ли не Бог послал. В общем, несколько зазевавшихся тёлокполучили сполна, а Константин Матвеевич брёл за ними посравнительно сухой части заболоченной равнины и думал думу:
«Всё, завязываю окончательно. К сакуре я уже пришёл, продух первозданный мне узнать всё равно не светит, а домовой в видедракона, летающего в космосе, это перебор. Да и вообще: сколькоможно? Забыл, когда нормально спал и видел нормальные сны. Какие-топацаны по имени Дима, его мамаши, которые прапрабабушки. Ерундакакая-то… И Миронычу кислород перекрывать надо однозначно. То есть,нужно искать для Жорки новый обменный пункт. Но ещё лучше –перестать давать ему баки. Но как? Купить, что ли, что-нибудь?Что-нибудь такое, что нам с ним могло бы пригодиться в хозяйстве?Поросят, что ли? Но что может заставить Жорку не пропить поросят,случись у него очередная к тому охота? И что может уберечь поросятот участия в их участи такого упыря, как Мироныч? Ведь Миронычу чтовалютой заниматься, что поросятами спекулировать, - всё едино…»