Страница 39 из 138
«Всё, Петровна, - злорадно потирал руки поддатый Семёныч,- кранты тебе однозначно…»
Семёныч очень уважал Жириновского и использовал в своейречи некоторые крылатые словечки и целые выражения, запускаемые воборот самым гениальным паразитом от политики, какого когда-либознала история.
«Ты чё меня пугаешь, козёл? – огрызалась безбоязненнаяПетровна. – Поди, лучше, воды принеси…»
«Ага, сейчас! – зловредничал Семёныч и шёл доставатьГришу. – Ну, что, сосед, готовь киселя для поминок…»
«А я помирать пока не собираюсь», - отмахивался Гриша,стрелял у Семёныча сигарету и убирался в огород.
«Жорка! – орал Семёныч и грёб в другой конец деревни. –Поехали в город!»
«Отвали, - кратко возражал Жорка, выдавал Семёнычу на литрводки и что-то ему тихо выговаривал. – Понял?»
«Ну, ты меня не пугай!» - хорохорился Семёныч, забиралденьги, заводил тачку и, позвав Варфаламеева, отваливал вУгаров.
«Как бы он нас, того…» - говорил Сакуров, подходя кЖорке.
«Не боись, - успокаивал его Жорка, - к тому же большинствонаших деревенских его давно не слушает. А если слушает, то всерьёзего басни не воспринимает».
«За большинство деревенских я с тобой согласен, - возражалСакуров, - но вот Мироныч с Мишкой могут подгадить изрядно…»
Сакуров достаточно изучил и своих односельчан, и прочихпредставителей великого русского народа, каковые представителирегулярно околачивались в Серапеевке, поэтому знал, что многим имбыло по барабану враньё Семёныча. Ещё Сакуров понял, что в Россиивообще не принято нормально слушать друг друга, поскольку всякийрусский, даже набитый дурак, имел что сказать, имел собственное,отдельное от других, мнение, владел собственной системой моральныхценностей, обладал личным набором этических норм, поэтому как,находясь в центре собственного мироздания и имея, что сказать,почти любой русский (даже набитый дурак) мог нормально слушатьдругого русского? Хотя, если речь шла не просто о выслушиваниибреда соплеменника, а о молчаливом ожидании награды за терпение ввиде выпивки и закусона, то почему нет? Тем более что бред можнобыло пропускать мимо ушей, а выпивку с закусоном – строго поназначению.
Однако не все русские отличались философским похреновизмомк мнению ближних своих, но часть их (русских, и Мироныч с Мишкой, втом числе) имела гнусную привычку собеседников таки выслушивать,чтобы затем потрафить ещё одной гнусной привычке русского человека– подгадить ближнему своему. Другими словами, люди вроде Мироныча сМишкой не только проявляли похвальную любознательность в части чегобы то ни было, но, мотая на ус всё услышанное, никогда не оставлялибез своего гадского внимания такие сомнительные детали и «шершавые»поверхностные факты, какие требовали дополнительного анализа ивспомогательных размышлений в свете похвального же стремлениянапакостить рассказчику. Короче говоря: если классификация того,что вывалил неосторожный вышеупомянутый рассказчик в кругу такихрусских людей, как Мишка или Мироныч, соответствовала возможнойреализации исконно русской привычки подгадить ближнему своему, тотакие люди обязательно гадили.
«Эти – да», - соглашался Жорка, и невольно обращал свойхмурый взор в ту сторону, где маячила избушка Мироныча, и откудадоносился вой матереющего, но хронически голодного, щенка. Заизбушкой старого сквалыги, прозванного Жоркой домиком Тыквы,логично простиралось почти бескрайнее поле, где паслись пока ещёакционерные тёлки под присмотром Мишки и Витьки. Жорка, посмотрев визвестном направлении, сплёвывал и добавлял:
«Такой возможности, чтобы устроить подляну, эти никогда непропустят. Но я принял меры, и именно им Семёныч ничего нескажет».
«Что ты принял?» - уточнял Сакуров.
«Да я его припугнул, что собираю протоколы всех гонок полинии «Париж-Дакар», - сообщал Жорка.
«Иди ты!» - изумлялся Сакуров.
«Нормально! Пусть теперь думает, под каким соусом податьсвоё анонимное в этих гонках участие. И почему после победы в нихон так и не рассекретился. А пока придумает…»
«Но ведь никто итак всерьёз не воспринимает именно это еговраньё!?» - восклицал Сакуров.
«Но он же этого не знает!» - восклицал в ответ Жорка.
- Да нормально сакура, - встряхнувшись от мимолётныхмыслей, ответил Варфаламееву Сакуров.
- Слушай, Константин, ты картошку в мешки запаковал? –перебил намылившегося поговорить на японскую тему ВарфаламееваЖорка.
- Да, - кратко возразил Сакуров.
- Это хорошо. Потому что водила подвалит завтра в пятьутра. Короче: будь готов. А за кота не переживай – моя егопокормит…
- Неплохо бы, - согласился Сакуров.
Жорка с Сакуровым отвалили из Серапеевки в семь с лишним.Жоркина жена просила кормильца не пьянствовать, а Сакуров переживалпо поводу отсутствия кота: как это он придёт домой, а хозяина нет?И пусть Константин Матвеевич оставил открытой форточку в спальной,всё равно на душе было неуютно. Да ещё односельчане постарались.Все откровенно посмеивались над вояжем Сакурова и Жорки, всекаркали про неприятности коммерческого свойства в условиях разгулачисто российской демократии, а Петровна так откровенно обругалаприятелей мудаками. Семёныч прилюдно урезонил супругу, но в резонахего прослушивалась откровенная фальшь. Один Виталий Ивановичнапутствовал приятелей доброжелательным взмахом руки, аВарфаламеев, подлец, пока грузовик с Жоркой, Сакуровым, водителем икартошкой проезжал по деревне, даже не вышел.
«Спит, наверно», - подумал Сакуров.
- Спит, наверно, - сказал Жорка и снова послал Мироныча визвестное всем русским, и не только им одним, место. Старый хрычвстал затемно и, пока приятели грузили картошку на борт, путался уних под ногами и говорил, что помогает. Теперь Мироныч бежал замедленно ползущим грузовиком и напоминал Жорке, что тот долженнепременно привезти из Мурманска старому навозному жуку палтуса. Всмысле: должен Миронычу за его утренние труды.
- …Дело было в шестьдесят первом, - на ходу рассказывалМироныч тот эпизод из своей директорской жизни, когда он руководилкаким-то разрезом в Мурманской области.
- Мироныч, иди в жопу! – вопил Жорка. – А ты не можешьехать быстрее? – орал он на водилу.
- А куды по таким ухабам быстрее? – возражал хозяинЗИЛ-130-го, кургузый мужичок в современных разноцветных шмотках и скакой-то подозрительно кривой физиономией. – И ваще: я большесорока в час не езжу…
- Чево-о? – сатанел Жорка, а Сакуров тревожно думал о том,что не успели они выехать из деревни, а дело уже пахнетскандалом.
- Может, я поведу? – предложил бывший морской штурман.
- Щас, - скалился водила, - так я тебе руль и дал. Ладно,если бы машина была казённой, но она ведь теперя моя личная,приватизированная…
- Ты, козёл, только попробуй ехать по трассе со скоростьюсорок километров, - не отставал Жорка. – Ведь эдак мы будемтащиться, будем… Ах, ты, сука! – осенило Жорку, и он схватил водилуза кадык.
Бывший воин-интернационалист договаривался о повремённойоплате плюс пять литров самогона собственного изготовления. Дело втом, что с приходом к власти демократов водка и прочее алкогольноепитьё вплоть до баночного пива в Угарове появились, но население,памятуя сухую ненавистную горбачёвщину, перешло на комбинированнуюоплату своего труда. То есть, раньше население принимало оплатутолько в виде крепких напитков, а теперь перешло на деньги, но ипро напитки, памятуя про недавнее гнусное прошлое, не забывало.Другими словами, за пять литров собственного самогона Жорка былспокоен в том смысле, что именно столько ему выдала его жена. А воткак быть с повремённой оплатой труда разноцветного водилы, каковаямогла вырасти от расчётной при предполагаемой средней скоростидвижения семьдесят километров в час до неизвестной при объявленнойскорости движения кургузым водилой в сорок километров? В общем,таких денег у Жорки могло не оказаться, потому что какой русскийводила упустит шанс ободрать ближнего своего, если для этого надовсего лишь ехать тише и дольше?