Страница 113 из 138
«Да, не повезло мне в своё время, - мысленно резюмировалКонстантин Матвеевич. – Вернее, мне не повезло в свои временатрижды. Первый раз мне не повезло, это когда я родился наполовинурусским. Второй раз мне не повезло, когда я поступил в мореходкувместо какого-нибудь финансового техникума. А третий раз тот, когдаменя отправили по распределению в Сухуми вместо Риги или Талина.Хотя тогда, когда послали, Сухуми был в сто раз лучше Талина…»
И Сакуров с ядовитой разъедающей горечью вспоминал вечнуюзелень абхазских гор, спускающихся к тёплому морю, свой дом, жену,дочь и шумных разноплемённых соседей. Константин Матвеевичвспоминал свой пропахший смазочными маслами и соляркой буксир,крохотную каюту с играющими на переборках бликах, характерные звукиразмерной портовой жизни за обрезом приоткрытого иллюминатора. Впамяти всплывали образы членов экипажа, междусобойчики по поводуаванса и зарплаты, неторопливые беседы за жизнь и работу. Послетаких междусобойчиков Сакуров приезжал на своей «волге» домойпоздно и получал привычную выволочку от жены, не устающей пенятьему на езду в нетрезвом виде.
«Сколько можно, Константин? – строго выговаривал жена,учительница русского языка и литературы в двадцать третьей среднейшколе. – Неужели нельзя было пойти на работу сегодня пешком? Ипотом: завтра в пять утра тебе надо везти курортников ваэропорт…»
Сакуров жил в своём доме на участке семь с половинойсоток. И шесть месяцев в году их летняя кухня – около 16 квадратныхметров – была занята курортниками, по полтора рубля с носа в сутки.Плюс жена занималась репетиторством среди желающих отъехатьпоступить в какой-нибудь московский вуз, где колоритное и привычноедля сухумских словесников написание типа «каструла» вместоподлежащего «кастрюля» вовсе не приветствовалось. Да ещё Сакуров неленился халтурить на своей «волге».
В общем, жил он в своё время в Сухуми знатно, но если быпосле окончания мореходки его распределили хотя бы в Клайпеду, тосейчас он жил бы просто великолепно.
«И какого чёрта я выбрал Сухуми? – сетовал КонстантинМатвеевич, включая дворники, потому что пошёл мокрый снег. – Ведьбыл третьим в списке и выпускался именно в тот год из пяти, когданас распределяли по Союзу… (112)»
И Сакуров с тоской закуривал, машинально вглядываясь взаснеженную даль, расцвеченную светом фар идущих в двепротивоположные стороны машин.
«Или, скажем, поступил бы я в финансовый техникум, -продолжал мечтать о былом бывший морской штурман. – Ведь поступитьтуда было ещё легче, чем в мореходку, а выучиться – и тогопроще…»
Сакуров знал, о чём думал, потому что встречался состудентами финансового техникума, когда ходил к ним на танцы.Короче говоря, финансисты тогда показались ему ещё дубовей, чемнекоторые его знакомые курсанты с эксплуатационного отделения(113).
«Да, финансовый я завалил бы вообще с красным дипломом, -распалял себя бывший морской штурман, - потом завалил быкакой-нибудь профильный институт, потом распределился бы вкакую-нибудь сберкассу и сидел бы там, в тепле и сухости при полномштиле, дожидаясь демократии, которая сделала бывших калек из числасоветских студентов-финансистов теперешними процветающими банкирамии обеспеченными валютчиками».
Сакуров нервно гасил бычок в автомобильной пепельнице исбрасывал скорость до десяти километров в час, потому что скороожидался пост ГАИ.
«Но лучше всего мне было бы родиться евреем или армянином,- совсем уже начинал мысленно заговариваться бедный честныйсельский труженик. – Ведь сколько армян с евреями удрало из Сухумии, поди, ни один сейчас не корячится в деревне. Я уж не говорю отом, что ни один из них не попал в качестве бомжа на подмосковнуюпомойку, где на потеху антисемитам и ксенофобам единственно истопроцентно восторжествовала русская национальная идея в темеоднородной целостности великороссов…»
Сакуров машинально моргал фарами охреневшему встречнику ивозвращался мыслями к каиновому проклятию.
«Нет, интересная получается штука, - встревал в библейскиедебри бывший морской штурман, - почему современному крестьянинунынче плохо везде, а не только в России, только потому, что ихветхозаветный коллега когда-то порешил своего брата?»
Константин Матвеевич знал о Ветхом Завете понаслышке,поэтому его мысли не стали растекаться вокруг памятника почтидоисторической культуры, но целенаправленно устремились к явлениямболее современным, нежели распря в семье первого гоя припопустительстве самого творца.
«Нет, насчёт плохо везде это я явно погорячился, потомучто американскому фермеру всё-таки легче, чем российскомуединоличнику хотя бы потому, что в Америке – в смысле – в Штатах –таки есть закон и порядок, предусматривающие нормальные отношениямежду производителем, посредником и покупателем. И где – в Штатах –каждый нормально занимается своим делом, не имея понятия о взяткахментам, санэпидемнадзору и хозяину рынка за возможность реализоватьсвою продукцию. И где посредник – это нормальный коммерсант,имеющий вполне приемлемый процент от реализации, а не охреневшийбарыга с грузовиком, скупающий корнеплоды у производителя задеревянные копейки и толкающий их же московским паразитам занержавеющие доллары. Ведь ни в одной стране мира нет таких крутыхторговых наценок на товары и продукты, как в нашей долбаннойРоссии…»
Додумавшись до этого места, Сакуров вспоминал недавнюютелепередачу об испанских персиководах, устроивших стачку. Поводомдля стачки послужило недовольство персиководов ценами, по которымони сдавали свои нежные плоды посреднику. То есть, посредники вИспании тоже борзели и продавали персики на рынке в три раза дорожеих приёмной цены. Но, как оказалось, на этих оборзевших испанскихпосредников нашлась управа. А именно: тамошние персиководыпожаловались в свой профсоюз, и он организовал стачку. После чегоожидалось полюбовное разрешение проблемы, в результате чего частькоммерческих доходов должна была перераспределиться в пользунатуральных производителей. Ну, и в пользу их персиководческогопрофсоюза.
«Да, в Испании это просто, - продолжал думать думуСакуров, плетясь в хвосте заляпанной грязью фуры, - а у наспопробуй тягаться с посредником. У нас даже речи не может быть отом, чтобы производитель вообще о чём-то вякал. У нас даже ещёсмешней, чем с ситуацией испанских персиководов, которые такидобились повышения приёмной цены на свою продукцию. А смешнейпотому, что на нашем рынке ты можешь торговать только по тем ценам,которые тебе определит хозяин. А попробуй ты продать картошку поболее низкой цене, ну, чтобы быстрее разделаться с товаром, так тытотчас вылетишь с рынка с побитой мордой и проколотыми шинами,потому что ни одна контролирующая московские рынки собака непозволит тебе сбивать торговлю своим братанам, занимающимсяоткровенным разбоем в части коммерческой посредническойдеятельности. По-нашему говоря – спекуляцией…»
И Константин Матвеевич вспоминал ещё одну телепередачу,буквально позавчерашнюю, в которой показывали пострадавшегоединоличника, сунувшегося торговать своими яблоками на Рублёвке.Ясное дело, единоличник хотел подмолотить, но он не хотел паритьсясо своим универсалом неделю, втюхивая рублёвским нуворишам яблокипо цене конкурирующих барыг с лицами известной национальности. Ипопытался назначить цену, в два раза отличающуюся от цены барыг. Ноне успел он продать килограмм антоновок какой-то косноязычнойбарыне с авоськой от самого Кардена, как лица известнойнациональности всполошились, сгруппировались и наш единоличниккак-то так оказался у Склифосовского, а его универсал – наштрафстоянке.
«Да, попал дядя круто, - без всякого злорадства вспоминалСакуров, - мало – он заплатил нехилую копейку за место и осталсябез товара. Теперь ему плати склифским нянькам, чтобы из-под негоговно во время выносили, да ещё какому-нибудь интерну – чтобы хотябы морду зашил. Да ещё тачку вызволяй со штрафстоянки…»
Вспоминая телепередачу, Сакуров не помнил, чтобы в нейхотя бы словом упоминалось о расследовании инцидента, в результатекакового дядя оказался в Склифе. Зато он помнил азарт, с какимновый российский журналюга рассказывал о случившемся только длятого, чтобы поднять рейтинг передачи.