Страница 5 из 22
— Молодец, — похвалил Жила, и я не понял, шутит он или серьёзно. — Лаз на зачёт. Осталось ещё три.
Оля посмотрела на него с выражением, которое совмещало ужас и подозрение.
— Три?
— Шутка. Один максимум. Может, ни одного, если повезёт. Идём.
Он двинулся по штольне, освещая путь. Я замыкал. Мартынов вёл Олю, придерживая за локоть, когда она спотыкалась.
Мы прошли метров двести, когда справа из темноты выскочило что-то тёмное и стремительное. Маленькое, юркое. Оно мелькнуло в луче фонаря и исчезло под стеной с сухим шорохом когтей по кирпичу.
Оля распахнула рот. Я увидел, как в горле у неё напрягся крик, как сжались голосовые связки, как воздух рванулся из лёгких. Визг, который разнёсся бы по штольне на полкилометра.
Жила среагировал мгновенно. Развернулся, шагнул к ней и закрыл ладонью рот. Плотно, жёстко, не больно, но наглухо. Крик заглох в его руке, превратился в мычание.
— Крыса, — произнёс он ей в ухо, тихо, почти неслышно. — Обычная крыса. Не орать. Понимаешь? Кивни.
Она послушно кивнула. Глаза огромные, белки поблёскивают в свете фонаря, тело слегка трясётся.
Жила медленно убрал руку. Оля выдохнула. Сглотнула. Облизнула губы.
— Простите.
— Ничего. Крысы здесь везде. Привыкай. Хотя… вам там, в бункере, крысы, наверное, не досаждали?
— Нет, — ответила она, и в её выражении мелькнула тень чего-то, похожего на горькую усмешку. — У нас там кошка жила. Персидская. Федорчук привёз. Для уюта.
Жила помолчал секунду.
— Персидская кошка, — вздохнул он. — Караоке. Шеф-повар. Оргии. Виски шестнадцать ящиков. А наверху люди дохнут от обезвоживания на станциях.
Он не повысил голос. Не изменил тон, а произнёс это так же ровно, как говорил всё остальное. Но Оля вздрогнула, будто её ударили.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.
— Знаешь, — повторил Жила.
— Да. Простите меня.
— За что?
— Ну… за… всё…
— Ладно. Проехали.
Он развернулся и пошёл дальше. Мы двинулись за ним.
Штольня повернула, сузилась, снова расширилась. Жила вёл нас уверенно, хотя я подозревал, что этот маршрут он знал не до конца. Старые штольни, довоенные, не были нанесены на его ментальную карту полностью. Он ориентировался по наитию, по наклону пола, по направлению воздушных потоков, по запаху. Диггерское чутьё. Шестое чувство подземки, выработанное годами.
Минут через пятнадцать штольня вывела нас к знакомому перегону. Серая ветка, южнее «Кропоткинской». Жила остановился, осмотрелся.
— Вот теперь на основной маршрут, — сказал он.
— А те, сзади? — спросил Мартынов.
— Если они в параллельном перегоне, то потеряли нас. Если в основном, то впереди или позади. Слушаем.
Мы замерли. Тишина. Капель. Далёкий гул, утробный, низкий. Может, метро стонет. Может, земля. Шагов нет.
— Чисто, — проговорил я.
— Пока чисто. Двигаем. Темп быстрый. Оля, сможешь?
— Думаю, смогу.
Она сказала это твёрдо, стиснув зубы, хотя ноги в скотчевых обмотках уже явно болели. Я видел, как она ступает осторожно, перенося вес на пятки, избегая наступать на камни и осколки. Мне сразу вспомнился наш первый отряд людей, который мы выводили. Это ещё было с Егором и Антоном. Там некоторые тоже шли босыми, в носках и стёрли ноги до крови.
«Интересно, где сейчас пацаны. И живы ли вообще?»
Через несколько метров Жила остановился у развилки перегона. Посветил фонарём вправо, потом влево. Помолчал, разглядывая знакомые стены.
— Серёга, — позвал он меня негромко.
Я подошёл. Лёха держал фонарь так, чтобы луч высвечивал участок стены с кабельным коробом.
— Смотри сюда, — ткнул он пальцем в основание короба. — Видишь?
Я присмотрелся. Тонкая водяная плёнка тянулась вдоль бетона, блестя в свете фонаря.
— Конденсат?
— Не конденсат. Вода. Она стоит. Не течёт, а стоит. Значит, где-то ниже подтопление. Дренаж не справляется.
Мартынов подошёл, прислушиваясь к разговору. Оля остановилась чуть поодаль, тяжело дыша после долгого перехода.
— Лёх, это же нормально для метро, — заметил Саныч. — Везде сейчас сыро. Насосы не работают с октября.
— Везде сыро, но не везде подтапливает, — возразил Жила. — Вот здесь, на этом участке, вода должна стекать к «Серпуховской», там дренажные колодцы. А она стоит. Значит, путь перекрыт. Значит, где-то ниже затор.
Он присел на корточки, провёл ладонью по влажному бетону. Потом поднялся, вытер руку о комбинезон.
— Помнишь, в апреле мы проходили через «Октябрьскую»?
— Ага, — кивнул я. — Там затопило перегон к «Добрынинской». По колено стояла вода.
— Не по колено. По пояс, — поправил Жила. — И это был не разовый прорыв. Это Москва-река нашла путь вниз. Уровень поднялся после войны. Ливнёвки не работают, коллекторы забиты, вода ищет выход. И находит его в метро.
Мартынов нахмурился.
— То есть ты хочешь сказать, что метро потихоньку затапливает?
— Не всё метро. Отдельные участки. Те, что ближе к реке. Глубокого заложения особенно. Старые тоннели сталинской постройки, где дренажные системы рассчитаны на работающие насосы. А насосов нет. Топлива нет. Специалистов нет.
Жила достал из нагрудного кармана мятую карту метро, развернул её на колене. Провёл пальцем по красной Сокольнической ветке.
— Смотри. «Воробьёвы горы», под рекой. Метромост. Там наверняка уже хлещет вовсю. «Парк культуры», Кольцевая — тоже под рекой. «Киевская» — под рекой. «Смоленская» — рядом с рекой. «Боровицкая», где примерно сидит эта их элита в бункере,, глубокое заложение, старые штольни, близость к реке. Все эти точки потенциально топит.
Я посмотрел на карту, потом на Жилу.
— Но ведь метро всегда строили с запасом прочности. Гидроизоляция, дренаж, откачка. Система же работала десятилетиями.
— Работала, когда её обслуживали, — отрезал Жила. — Когда каждый день инженеры проверяли уровень грунтовых вод, когда насосы откачивали по графику, когда течи заделывали сразу. А сейчас что? Сейчас никто ничего не проверяет. Насосы сдохли. Гидроизоляция трескается от перепадов температуры. Вода прибывает понемногу, но постоянно. Два-три сантиметра в месяц. К концу года наберётся полметра. Через год, около метра. Через два — перегоны превратятся в колодцы. Впрочем, Серый, чего я тебе это рассказываю? Ты и всё сам прекрасно знаешь.
Мартынов присвистнул.
— Весело. А что делать?